Дмитрий Кантемир

Кантемир был среди немногих представителей отечественной общественной мысли своего времени, понимавших ценность и важность для жизни людей идеи свободы. Одна из притч «Иероглифической истории» представляет свободу как естественное для человека явление. (Мыслителю, очевидно, была известна книга французского философа XVI в. Э. де Ла Боэси «Рассуждения о добровольном рабстве», в которой проводится эта же идея.) Персонаж произведения спрашивает: «Когда случалось на свете, чтобы кто-либо добровольно принял рабство, или кто под солнцем без вынуждения свои руки протянул, чтобы на них цепи надели? Ибо за свободу природа вынуждает муравья вступать в бой с мышью, мышь с кошкой, кошку с собакой, а собаку с львом, несмотря на то что сила противника во много крат большая» (6, 146–147). Таким образом, необходимость борьбы с Турецкой империей получает у Кантемира не только политическое, но и философское обоснование.

Ненависть к Оттоманской Порте не помешала, однако, Кантемиру открыть и верно оценить гуманистические черты турецкой народной литературы. Рассматривая фольклор как составную часть культуры этой страны, Кантемир постиг тем самым простые человеческие чувства мусульман, выраженные в наративно-фантастической форме; различая коранову догматику и народные верования, он — представитель европейского гуманизма — оказывается одновременно глубоким ценителем народного гуманизма восточного типа (см. 60, 125–136).

В историю культуры молдавского народа Д. Кантемир-гуманист вошел также как крупный филолог, внесший значительный вклад в развитие родного языка. На этом языке им написаны «Диван…», «Иероглифическая история» и «Хроника стародавности романо-молдо-влахов». В «Иероглифической истории» автор уведомил читателей о том, что они вскоре получат также возможность ознакомиться «со всей наукой Логики на родном языке» (6, 9). (К сожалению, ему не удалось выполнить это обещание.) Желая сделать молдавский язык языком литературы и науки, Д. Кантемир писал: «…так как языки являются коммуникативными органами наук, органами очень необходимыми, без которых… науки не могли бы существовать, то авторов этих языков следует ценить в тысячу раз больше, чем изобретателей наук и искусств» (11, 185). Он приложил немало усилий к тому, чтобы обогатить родной язык необходимыми неологизмами и сделать его способным выражать разнообразные научные, художественные и философские понятия.

Что касается истории, то здесь Кантемир как гуманист выдвигает перед историком требование быть объективным, критически относиться к историческим источникам, искать естественные причины исторических событий и признавать идею взаимозависимости исторического бытия народов.

Разумеется, гуманизм Кантемира был классово ограниченным: искренне сочувствуя тяжкой доле угнетенного молдавского крестьянства, Кантемир в то же время считал необходимой феодальную эксплуатацию его боярами. Высоко оценивая изобретателей языков, а также создателей наук и искусств, Кантемир не видел, что подлинные творцы языков, наук и искусств — народные массы.

Гуманизм Кантемира относится к тому течению в молдавской культуре конца XVII — начала XVIII в., которое возникло и развилось под влиянием позднего польского гуманизма. Свидетельство тому — обращение в «Диване…» к трудам польского философа-гуманиста А. Вышоватого.

В целом гуманизм Кантемира явился своеобразным результатом взаимопроникновения политической проблематики, порожденной историческими условиями существования молдавского народа в XVII в., и западноевропейского гуманизма.

Глава V ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ

оставной частью мировоззрения молдавского мыслителя являются его эстетические взгляды. Так же как и Н. Г. Милеску Спафарий (см. 56, 139–142), Кантемир касается различных вопросов эстетики. В «Диване…», анализируя термин «искусство», Кантемир указывает, что слово это соответствует латинскому ars и греческому techne и обозначает любое человеческое практическое деяние и в то же время результат такого деяния, короче говоря, все то, что изобретено человеком и отличается от существующих в природе естественных предметов. Этот вопрос мыслитель вслед за Аристотелем и Сенекой рассматривает, таким образом, в чисто онтологическом плане. В предисловии к «Дивану…», написанном его учителем И. Какавелой, сказано, что книга преследует не только воспитательные цели, но и эстетические. Последние сводятся к задаче «разукрасить риторическим искусством язык молдавского народа» (12, 119).

Следует отметить, что современники Д. Кантемира, да и сам он использовали термин «риторика» в двух смыслах. Таковая обозначала либо утвердившуюся в первой половине XVII в. (вместо схоластической логики и метафизики) методологию общественных наук, либо изящную словесность, беллетристику. И в том и в другом случае риторика рассматривалась как неразрывно связанная с этикой. Обращаясь к авторитетам Фалеса, Платона, Аристотеля и Сенеки, Кантемир утверждает, что, по его мнению, подлинной красотой является познание и наблюдение мудрости (см. 12, 315). При этом образы античных мифов он истолковывает в духе средневековых мыслителей — как христианские нравственные категории (см. 12, 109; 197; 237).

В «Метафизике», как мы знаем, античная культура, а вместе с ней и античная эстетика отбрасываются. Однако последующие работы Д. Кантемира свидетельствуют об изменении его отношения к античной мифологии. Это заметно уже в «Иероглифической истории», где использование мифологических образов становится сознательным литературным приемом (см., напр., 6, 18; 13; 131; 159; 270; 286; 291 и др.). Принятие и использование Кантемиром античной мифологии служили приобщению современного ему читателя к миру античных мифов и, как полагает советский исследователь О. А. Белоброва, имели совершенно определенный смысл: они приучали людей понимать ораторскую прозу, поэзию (см. 56, 139). Автор «Иероглифической истории» не скупится здесь на лестные слова в адрес риторики, подтверждающей, по его мнению, «всемогущество божие». Эта книга в той мере, в какой она является художественным произведением, рассматривается самим Кантемиром как результат «стремления к упражнению в риторике» (6, 6).

Тем не менее, исходя из неприятия всего искусственного, условного, Кантемир подвергает риторику критике. «Искусное слово из уст ритора, — пишет он, — закрывает художественное слово, вышедшее из уст простого человека»; «язык атеиста не более свободен для проклятия, чем язык ритора для хулы или похвалы подвешен» (6, 148; 111). Философ подвергает критике систему образования, отводящую почетное место риторике, и даже своего учителя — И. Какавелу, о котором говорит: «…хотя у него язык широкий и способен на бесконечные разговоры, он сам не знает, что и о чем он так много риторствует. Ибо как бы ни были продолжительны разговоры, как бы многократно, сладостно и красиво ни повторялись, они в конце концов начинают утомлять» (6, 65).

Как понять двойственное отношение мыслителя к риторике? Быть может, он приемлет риторику в первом смысле и отвергает ее во втором смысле? На эти вопросы можно дать следующий ответ. Кантемир использует слово «риторика» именно во втором смысле. Отрицательное отношение его к риторике как процессу создания прекрасного может быть истолковано как протест — с позиций гуманизма и народности — против условностей современной ему боярской культуры, как критика аристократических ценностей.

В «Истории Оттоманской империи» Кантемир делает следующий шаг в реабилитации античной культуры и светских искусств. Он начинает с признания того, что человеческая цивилизация ведет свое начало от эллинов. Восхваляя великодушное отношение султана Магомета I к своим побежденным противникам, он пишет: «Может быть, мир удивится, обнаружив, что и у властелина-варвара нашлись столь большое великодушие и преисполненное королевскими доблестями сердце. Однако весьма стара поговорка, гласящая: Греция уже больше не находится в Греции, ибо столько же варваров стали греками, сколько греков стали варварами. Я не называю греками тех, кто родились или рождаются в Греции, а тех, кто усвоили науки и цивилизацию эллинов» (8, 97).

Многие места из «Истории Оттоманской империи» свидетельствуют о том, что глубокий интерес ее автора к античному искусству возник у него еще в Константинополе. Как человек, близкий к традициям культуры Возрождения, Кантемир увлекался коллекционированием произведений античного искусства (см. 91, 198–199). Вот как описывает он находку им греческого барельефа в развалинах византийского дворца: «Среди этих руин, под грудой камней, я нашел кусок порфира… на нем была изображена фигура молодой женщины в колеснице, в которую впряжены четыре лошади; у женщины на голове лавровый венок, а на спине, будто на ветру, развеваются волосы; в правой руке она держит веточку финика, а в левой — вожжи… жаль, что время или тяжесть камней стерли ее имя. Ее нос и правое ухо повреждены, все остальное целое. Хорошо сохранился знак „Олимпиада-64“, что соответствует 520 г. до н. э. и показывает древность находки. Я сохранил ее как редкий памятник в моем дворце, воздвигнутом в пригороде на берегу Босфора…» (8, 90).