Дневник Серафины
Шрифт:
Он сказал это с таким чувством, что я растерялась. Признаться, его слова тронули меня, и я невольно, точно малый ребенок, поцеловала его загорелую, шершавую руку (потом мне было стыдно за свой поступок), а он чмокнул меля в щеку.
Дядюшка обернулся и, увидев, что все взоры обращены на нас, встревожился.
— Ах, черт! — вырвалось у него. — Еще подумают невесть что, глядя, как мы нежно целуемся, а я не хочу, чтобы они догадались, о чем мы говорили. Делать нечего, придется раскошелиться. — Сунув руку в карман, он вынул двести гульденов и протянул мне. — Если спросят, скажешь:
И с этими словами он удалился.
Сплошные тайны… И все так неожиданно свалилось на меня. Как скрыть это от мамы?
27 мая
Маме я только про гульдены сказала. Но дядины слова запали мне в голову. Значит, я не бесприданница и не должна жертвовать собой ради состояния и могу сделать партию по своему выбору. Просто невероятно! Дядюшка советует выходить замуж за трудолюбивого, скромного, пусть даже бедного, человека, который любил бы меня и я его взаимно… всю жизнь.
Но по моим наблюдениям и из рассказов я убедилась, что верная любовь бывает только в романах. По словам Пильской, после того гувернера, которого прогнали, мама и сама влюблялась много раз и в нее влюблялись, но кончалось для нее это всегда плачевно. Тетя, по крайней мере, так говорит Пильская, тоже всю жизнь изменяла нелюбимому мужу. А сколько она мне еще разных историй порассказала! Во всей округе нет ни одной супружеской пары, подобной той, о какой толковал дядюшка; то-то он сам остался в холостяках!
Передать маме наш разговор с дядей, если она будет настаивать, чтобы я вышла за Оскара?.. Или нет? Просто ума не приложу, как тут быть.
Агроном ни разу не взглянул на меня…
(Дальше несколько страниц вырвано.)
…Мы остановились в гостинице не то «Под серной», не то «Под козой» на улице Альте Визе. Наши окна выходят на бульвар, по нему с утра до вечера вереницей тянутся мужчины и женщины — больные, здоровые и просто бездельники, которые съехались сюда со всего света, чтобы попить здешней тепленькой водички. Барон поселился через два дома от нас. Мы пока еще не выходим из гостиницы, потому что мамины туалеты не распакованы и не хватает кое-каких необходимых вещей. Из окна не видела ни одного знакомого.
Если мамин утренний туалет к завтрашнему дню будет готов, мы отправимся к доктору Флекелесу и начнем пить воду в заведении Шпруделя. Мне не терпится поскорей выйти на улицу. Тут столько новых, незнакомых лиц… По крайней мере, можно смотреть на кого вздумается, и никто не уследит за мной. Молодых людей тьма, но все бледные какие-то, хилые. Толпы их проходят мимо нашего дома, а по утрам и вечерам они роятся перед кофейнями. Оттуда доносятся звуки музыки. Вид из окна прелестный. Меня тут все привлекает, а особенно неограниченная свобода.
Если бы не эта история с мисс Бомберри, которую я так ловко и, главное, вовремя подстроила, английское чучело, как тень, повсюду следовало бы за мной. Шагу не дала бы ступить, слова сказать. Но, к счастью, все устроилось наилучшим образом. Англичанке уплатили жалованье за год вперед, и она уехала в Лондон, заявив, что ноги ее больше не будет в нашем доме. Мне надоело выслушивать ее нотации! Мама оказалась
на высоте и встала на мою сторону. Наконец-то обрела я драгоценную свободу!17 июня
Я уже знаю Карлсбад, будто прожила тут всю жизнь. Мама пьет воду у Шпруделя. Меня тоже хотели заодно заставить пить эту гадость, но я воспротивилась, так как чувствую себя совершенно здоровой.
Только сели мы обедать, вошел барон и что-то шепнул маме. Она побледнела и, с минуту помолчав, обернулась ко мне.
— Приехал твой отец, — ледяным тоном сказала она и, смерив меня взглядом, прибавила: — Я сделала все от меня зависящее…
Атмосфера за обедом была натянутая.
Барон несколько раз наклонялся к маме и что-то говорил вполголоса. По отдельным, долетевшим до меня словам я догадалась, что речь идет об Оскаре.
У нас есть список прибывающих на воды. И от скуки я прочла его несколько раз с начала до конца. Но ни фамилии папы, ни генерала, ни Оскара там не обнаружила. По-видимому, списки печатают с опозданием. Мама, должно быть, опасается, как бы что-нибудь не помешало приезду Оскара.
Я не расслышала, о чем они говорили с бароном. Напрасно они от меня таятся…
18 июня
Мама предпочла бы вовсе не показываться на улице, но ей предписано пить воду… Мне она посоветовала остаться дома, потом раздумала и взяла с собой. Когда кончилась вся эта процедура с питьем и обязательным променадом и мы направились уже к выходу, в галерее вдруг появился папа. Мама побледнела как полотно и прошептала: «Он меня в гроб вгонит! Когда пьешь воду, вредно волноваться!» Отец казался помолодевшим, посвежевшим, на лице его играла приветливая улыбка. Он поцеловал маме руку с таким видом, будто между ними царят мир и согласие.
— Хоть тут довелось увидеться, — понизив голос, сказал он. — Серафина с каждым днем все хорошеет. И неудивительно, — прибавил он, — она похожа на свою мать.
Он вздохнул. Мама смотрела под ноги. Проводив нас немного, папа попрощался.
Напрасно озиралась я по сторонам в надежде увидеть богача генерала: его не было. Как-никак любопытно на него взглянуть… Хотя я наверняка откажу ему, но все-таки…
Вечером мы с мамой были в концерте. Папа, заметив нас издали, подошел поздороваться, но его тотчас же оттеснили знакомые, которых у него тут великое множество. А мама, кроме пани Целестины, не встретила никого из своих прежних приятельниц.
Пани Целестину прозвали Вечным жидом из-за того, что она уже много лет разъезжает по свету. То ли она вдова, то ли в разводе, точно не знаю, говорят, ей не повезло в жизни. Должно быть, в прошлом она была красавицей. Это еще и сейчас видно по ее лицу, на котором застыло безразлично-любезное выражение. Ее ничто не удивляет, ничто не волнует. Всюду она побывала, все повидала. Зиму провела в Неаполе, из Карлсбада направляется на берега Рейна, потом в Остенде, оттуда, кажется, в Ниццу. Ее сопровождает толстяк-иностранец, чье имя никому не известно. Молчаливый, надутый, с моноклем в глазу, он высокомерно оглядывает толпу, вздыхает и цедит сквозь зубы слова.