Дневник Серафины

Едва минуло несколько месяцев после свадьбы, а он уже завел в Швейцарии любовницу и вдобавок еще хотел навязать ее мне в горничные. Когда я возмутилась и пригрозила, что расстанусь с ним, он отступился. Но все равно она ехала с нами, правда, отдельно, и я добилась лишь того, что могла не видеть ее.

Мне это было бы совершенно безразлично, если бы он оставил меня в покое, но, увы, время от времени его охватывает доходящая до пароксизма страсть, а ласки его для меня сущая пытка. Любовные утехи неблагоприятно сказываются на его здоровье и душевном состоянии.

Вообрази весь ужас моего положения! Вернуться с ним домой — значит обречь себя на жалость или насмешки над моим «удачным» замужеством.

Мы изъездили всю Швейцарию и Италию, но, убитая горем, я ничего вокруг не замечала. Жизнь потеряла меня смысл. И здешние красоты еще больше усугубляют мое несчастье. Он отравляет мне существование…

Мы жили в Сорренто, затем перебрались в Кастелломаре, теперь снова возвращаемся в Неаполь. Куда направимся дальше — не знаю. Он послушно едет, куда я велю, лишь бы дорожные расходы были небольшие и на прожиток тратить поменьше денег.

С горя я пристрастилась к чтению и за книгой забываю про свои огорчения и обиды. Но он сердится, когда застает меня с книгой. И я вынуждена от него прятаться. Сам же он проводит время в забавах, простительных разве что детям, и мне за него приходится краснеть. По целым дням торчит он на морском берегу и швыряет в воду медяки, а мальчишки ныряют за ними. Иногда вместо монетки он заворачивает в бумагу черепок или скорлупку. И когда, обнаружив обман, маленькие оборванцы ругаются и грозятся, он хохочет.

Разговаривать он предпочитает со своим лакеем Яном — о чем, мне стыдно даже сказать тебе. С ним он, еще иногда смеется, хотя в приступе бешенства и Яна избивает до крови.

Посоветуй, дорогая мама, что мне делать? Возвращаться домой или уехать куда-нибудь подальше? Утопиться? Отравиться? Или ждать, когда помрачится рассудок?

2 ноября

Наконец мы едем домой, в Гербуртов. Не я, а Ян уговорил Оскара вернуться, но мне это уже безразлично. Все равно ведь возвращаться надо, какая разница, когда?

Теперь Оскару не терпится поскорей попасть домой. Нетерпение его объясняется тем, что ему тут не так вольготно, как у себя в имении, и, кроме того, он вынужден считаться со здешними законами, которые с некоторых пор внушают ему страх. Недавно он избил до крови гондольера и чуть не угодил в тюрьму. Тот не сопротивлялся, а потом подал на него жалобу и пришлось заплатить штраф, причем довольно большой.

Оскар (его скупость дошла до крайности) говорит, случись это в Гербуртове, он выставил бы пострадавшему четверть водки, и тем дело бы кончилось.

Мы так торопимся, что почти не останавливаемся по дороге. Может, только в Риме задержимся, чтобы побывать на богослужении. Оскар по-своему очень набожен; согрешив, он спешит покаяться, — для него это все равно что умыться, когда запачкаешься, а наутро со спокойной совестью опять начинает безобразничать. Преклонив колени, он истово молится, плачет, вздыхает и, получив отпущение грехов, на другой же день принимается за старое. Обычно Ян через какое-то время напоминает ему: пора, мол, к исповеди, хватит, покуролесил.

Ян имеет на него гораздо большее влияние, чем я, и вообще чем кто бы то ни было. Он изучил его слабости и, пользуясь ими, держит его в руках; случается, они повздорят, иной раз Оскар влепит ему оплеуху, но в конечном счете он всегда поставит на своем. Если мне что-нибудь нужно от Оскара, я должна обращаться за помощью к Яну, а он меня не очень жалует: боится, как бы я не оттеснила его. Я подозреваю, он даже чернит, порочит меня в глазах Оскара.

Где ты, мое счастье, свобода? Жизнь опостылела мне. Даже к дневнику и то пропал интерес. Но мне некого винить в своем несчастье, — я сама во всем виновата.

Сегодня известила маму письмом, что скоро приеду в Сулимов. В Гербуртове я не задержусь надолго, — мне надо прийти в себя, отдохнуть, хотя бы на время избавиться от моего мучителя; не видеть его физиономии, не слышать голоса…

25 ноября

Мы прибыли в Гербуртов. Тайный советник уже поджидал нас. Оскар вылез из экипажа, поздоровался с ним и сразу же исчез куда-то со своим Яном, — странно, что могло его, всегда апатичного, так заинтересовать.

Я осталась с глазу на глаз с его превосходительством, он внимательно смотрел на мое печальное, хмурое лицо. За минувший год из беспечной девочки я превратилась в измученную, умудренную опытом женщину. Должно быть, он догадался, как глубоко я несчастна. А я и не собиралась ничего скрывать от него.

— Вижу, путешествие не пошло вам на пользу, дорогая племянница, — сказал он, вызывая меня на разговор.

— Не только путешествие, но и замужество… — без обиняков сказала я. — Теперь сетовать бесполезно, но участь моя достойна сожаления. Вы знаете Оскара, и ничего для вас нового я не скажу.

Советник был явно смущен моими словами.

— Именно, зная его, я полагал, вы будете держать его в повиновении, руководить им и распоряжаться, как подобает хозяйке дома.

— Вряд ли мне удалось бы достичь этого, даже не будь рядом с ним Яна, — насмешливо улыбаясь, сказала я. — Я не способна жертвовать собой и унижаться. Это Ян, который терпеливо сносит побои, потакает его прихотям капризам, может держать его в узде, но не я. Кроме того Оскар страдает приступами…

Советник не дал мне договорить.

— Да, не спорю, это очень печально, — сказал он. — Но ведь мы с вами можем предпринять что-то.

— Что касается вас — не знаю, а я уже ничего не могу. У меня иссякли и терпение, и силы.

Советник постарался меня утешить, отвлечь от неприятных воспоминаний. Я выслушала его молча и попросила дать мне лошадей, чтобы завтра поехать в Сулимов навестить маму.

— А не лучше ли попросить ее приехать сюда? — предложил советник. — Оскар при посторонних ведет себя лучше.