Дневник Серафины

Мы поселились в прекрасно обставленной квартире на Ринге, — она принадлежит одному венгерскому магнату, уехавшему на несколько месяцев в Пешт. Папа живет с нами.

Даже дневнику не решаюсь признаться в этом, но теперешнюю мою жизнь никак не назовешь счастливой. Правда, я с самого начала не обольщалась. Барон чрезвычайно холоден со мной и сух, никаких изъявлений чувств, никакой откровенности. Наверно, во многом от меня зависит, чтобы он переменился, стал внимательней… Зная его за человека умного и просвещенного, я не теряю надежды преуспеть в этом.

Тем по менее, не будь я фаталисткой, поведение моего мужа должно было бы внушить мне беспокойство, но я, по своему обыкновению, полагаюсь на судьбу и ничего не принимаю близко к сердцу.

Вначале, когда он добивался моей руки, он был всегда оживлен, любезен, и ничто не предвещало в нем теперешней раздражительности, даже угрюмости. Несколько раз я заставала его в кабинете за чтением каких-то бумаг, причем он был так поглощен этим занятием, что даже не заметил меня, а когда я дотронулась до его плеча, испуганно вздрогнул.

Улучив удобный момент, я спросила у него, чем он огорчен, и не скрывает ли от меня неприятностей? Он попытался успокоить меня, сказав, что это плод моего воображения. Папа завел много новых знакомых и вообще очень доволен своей жизнью. Вчера он проиграл в экарте пятьсот гульденов, и мне пришлось дать ему деньги для уплаты долга. Но он поклялся больше не играть в карты. Прямо беда мне с ним, он хуже малого ребенка!

6 декабря

Я не на шутку встревожена. Теперь нет никаких сомнений: муж от меня таится, что-то скрывает, не хочет посвящать в свои дела. Что бы это могло значить?

Я посоветовалась с папой, он объяснил состояние барона тем, что тот играет на бирже и на него так действует связанный с этим риск. И еще ему доподлинно известно: барон получил крупный подряд на строительство железных дорог, кроме того, он занимается банковскими операциями и разными коммерческими сделками.

На всякий случай я решила держать свои деньги отдельно. Вот уж не ожидала от него ничего подобного! Но зачем ему таиться от меня?..

(На этом дневник обрывается. Каким-то образом от владелицы он попал к ее подруге Юзе. Предположение наше подтверждают вложенные в него письма, написанные тем же почерком, что и дневник; они служат как бы эпилогом этой истории. Одно из них сохранилось даже в конверте с почтовым штемпелем.)

Вена, 23 декабря

Дорогая Юзя!

Вчера получила твое письмо. Оно говорит о твоей доброте, в которой, впрочем, я никогда не сомневалась. Ты спрашиваешь, чем помочь мне? Твое сочувствие, дорогая, для меня большая поддержка.

Есть люди, обреченные на невзгоды и разочарования… Не знаю, моя ли в том вина или так мне на роду написано? Но к чему рассуждать? Ах, несчастная я, несчастная!..

Послушай, как было дело. Ты знаешь, мы с папой возлагали большие надежды на переезд в Вену, рассчитывали на влиятельные связи, знатные знакомства…

Барон еще накануне свадьбы был хмур, рассеян, словно его что-то угнетало. Меня это сердило. После свадьбы он тоже не изменился, хотя старался быть со мной нежным, но ласки его были неискренни, притворны. Он часто задумывался, хмурился, и я не раз заставала его в кабинете за чтением каких-то бумаг. Это занятие настолько его поглощало, что он забывал обо всем на свете и приходил в себя, только когда, бывало, дотронешься до его плеча. Папа говорил мне, что у него концессии на постройку железной дороги, крупные подряды, он ворочает миллионами и у деловых людей всегда, мол, забот полно. Но его объяснение меня не успокоило. Представление ко двору откладывалось уже до Нового года. Знатные знакомые, которыми он так кичился, почему-то не посещали нас. Барон ссылался на то, что сейчас не подходящее время, или находил другую отговорку, но при этом наказывал быть готовой к приему гостей.

Папа завел множество знакомств и все вечера напролет играл в карты. Я не предвидела катастрофы. Но на всякий случай приняла меры предосторожности, опасаясь, как бы коммерческие махинации или игра на бирже не поглотили и мое состояние…

Как сейчас помню, 15 числа под вечер я сидела в гостиной — дома никого не было — и листала журнал мод, как вдруг в тишине послышались шаги. Я подняла голову: передо мной стояла Юлька, бледная как мертвец, одной рукой держась за сердце, другой — за голову.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Пани, пани!.. — Голос у нее прервался, и больше она не смогла выговорить ни слова.

Я подумала, она опять морочит мне голову своими дурацкими романами, и с раздражением повторила:

— Говори сейчас же, что случилось? Ты знаешь, я терпеть не могу твоих охов да вздохов!

— Пани, беда… — Она закрыла руками лицо и заплакала.

Не успела я встать и подойти к ней, как с шумом распахнулась дверь и в комнату влетел отец с перекошенным от ужаса лицом, всклокоченными волосами, и, ломая руки, повалился в ближайшее кресло, поводя вокруг обезумелыми глазами.

Не на шутку перепугавшись, я подскочила к нему.

— Ради бога, что случилось?

Его ответ опередил стук в дверь. На пороге появились какие-то посторонние люди; даже не будь на них мундиров, я сразу признала бы в них полицейских. У меня потемнело в глазах.

При виде меня они в нерешительности остановились и переглянулись между собой, словно советуясь, как быть.

Тут папа вскочил с кресла и дрожащим от волнения голосом заговорил.

— Моя дочь всего месяц как стала женой барона, и ее… наше состояние не имеет никакого отношения к его имущественным делам. Ее средства…

Только тогда я поняла, верней, догадалась, что произошла беда, но размеров ее еще не предвидела.

Оказалось, барон уже взят под стражу, он подозревался в присвоении чужих денег и других мошенничествах, каких именно, я толком не знаю.

Полицейские попросили провести их в кабинет барона. И, забрав оттуда какие-то бумаги, опечатали его.

Я стояла, точно громом пораженная. Папа и Юлька подхватили меня под руки и отвели в спальню.

Но это было лишь начало, пролог трагедии. Наутро, когда я еще лежала в постели, явился следователь. Я заверила его, что ничего не знаю. Отдельно от меня допросили папу. Просмотрев мои бумаги, письма, счета, следователь убедился, что я не была посвящена в дела мужа.

Барон попросил свидания со мной, но ему отказали, — выдвинутые против него обвинения требуют полнейшей изоляции.

Да у меня и не было ни малейшего желания с ним видеться. Совершенно уничтоженная, убитая, лежала я в постели и, как избавления, ждала смерти.

Папа тоже слег, ему пришлось пустить кровь, так ему было худо.

Мы оказались в полном одиночестве: ни сочувствия, ни поддержки ждать было неоткуда, совета тоже… Некому было утешить в горе, осушить слезы отчаяния…