Дневник. Том 2

не стыжусь, ибо с тех пор, как существует мир, мало-мальски

интересные мемуары создавались только людьми нескромными.

Все мое преступление состоит в том, что спустя двадцать лет

после того, как были сделаны мои записи, в то время, когда им

привелось выйти в свет, я все еще жив, но, честно говоря,

не могу же я по этому поводу испытывать угрызения совести.

Перед тем как уйти, я спросил г-на де Гонкур, не знает ли

он, что, помимо видимых причин, могло заставить г-на Ренана

так внезапно и до такой степени выйти из рамок его обычного

скептицизма? Г-н де Гонкур ответил мне улыбкой.

Тогда я намекнул, что у г-на Ренана есть известные често

любивые устремления, что, по-видимому, кресло Сент-Бева *

воспламеняет его воображение и что прежние парадоксы могли

бы помешать его нынешней карьере».

149

Да, своей улыбкой я выразил именно то, на что намекнул

г-н Жюль Юре.

И честное слово, положа руку на сердце, я с уверенностью

могу сказать, что если бы наш философ не усердствовал для

достижения своих земных целей, ему не понадобилось бы

публично опровергать свои «общие идеи», высказанные в част

ной беседе.

Наконец, последнее замечание. Я отказался сразу же отве

тить г-ну Ренану. Я хотел, чтобы в дополнение к моему ответу

он получил этот том, который — повторяю еще раз — дол

жен убедить всякого независимого и не предубежденного про

тив меня читателя, что, как выразился г-н Маньяр в «Фигаро»,

мои беседы с теми или иными лицами сочатся подлинностью.

ЭДМОН ДЕ ГОНКУР.

Пятница, 5 января.

Ни один писатель никогда не сознается себе в том, что чем

громче становится его слава, тем шире круг почитателей его

таланта, неспособных оценить его.

16 января.

Ничто так не раздражает меня, как люди, которые являются

с просьбой показать им произведения искусства, а потом каса

ются их без благоговения и разглядывают со скучающим видом.

17 января.

< . . . > Флобер так ворчлив теперь, так груб и резок, так

вспыльчив по всякому поводу и без повода, что я опасаюсь, как

бы у моего бедного друга не развилась та болезненная раздра

жительность, с которой начинаются все нервные расстройства.

Среда, 7 февраля.

Сегодня вечером у принцессы Готье защищал Гюго — один

против всех нас. Вот его слова: «О, что бы вы ни говорили, он

все еще великий Гюго — поэт тумана, моря, облаков, поэт

флюидов!»

Затем, отведя меня в сторону, он долго и увлеченно говорил

об «Императорском драконе» * и о своей дочери. Чувствуется,

как он горд тем, что сумел развить это дарование. Ощущение

150

Востока, свойственное молодой женщине, ее проникновение в

великие эпохи истории, ее интуитивное понимание Китая, Япо

нии, Индии при Александре, Рима при Адриане, наполняют

Готье восхищением, и он без конца твердит об этом. «А ведь она

воспитала себя сама, — добавляет он, — она росла, как щенок,

которому позволяют бегать по столу; можно сказать, что никто

не учил ее писать».

9 февраля.

Многие коллекционеры любят рисунки в ужасных дешевых

рамках. Многие библиофилы любят книги в ужасных перепле

тах. Я же люблю рисунки в очень хороших рамках из резного

дуба. Я люблю книги в очень дорогих переплетах. Прекрасные

вещи становятся для меня прекрасными только в достойном их

облачении.

Среда, 21 февраля.

Готье рассказал мне о своем разговоре с Анастази. Слепой

художник поведал ему, что наяву он уже не помнит цвета, но

они являются ему в сновидениях. В той вечной ночи, в которую

погружен Анастази, он вспоминает предметы по их очертаниям

и по форме, но он больше не представляет себе их в красках.

Суббота, 2 марта.

Сегодня мы обедали у Флобера — Тео, Тургенев и я.

Тургенев — кроткий великан, любезный варвар с седой ше

велюрой, ниспадающей на глаза, с глубокой складкой, проре

завшей лоб от одного виска до другого, подобно борозде от

плуга; он, с его детской болтовней, с самого начала чарует и,

как выражаются русские, обольщает нас соединением наивности

и лукавства — в этом все обаяние славянской расы, у Турге

нева особенно неотразимое благодаря оригинальности его ума

и обширности его космополитических познаний.

Он рассказывает нам, как после издания «Записок охотника»

ему пришлось месяц просидеть в тюрьме *, причем камерой ему

служил архив полицейского участка, и он мог вволю порыться

в секретных делах. Штрихами художника и романиста он рисует

начальника полиции; однажды, когда Тургенев напоил его

шампанским, тот заявил, взяв писателя за локоть и поднимая

свой бокал: «За Робеспьера!»

После минутной паузы он продолжает: «Будь я человеком

тщеславным, я попросил бы, чтобы на моей могиле написали

151

лишь одно: что моя книга содействовала освобождению крепост

ных. Да, я не стал бы просить ни о чем другом... Император

Александр велел сказать мне, что чтение моей книги было одной

из главных причин *, побудивших его принять решение».

Тео, который поднимался по лестнице, держась рукой за

свое больное сердце, сидит с блуждающими глазами, с лицом

белым, как маска Пьерро, погруженный в себя, немой и глухой,

ест и пьет автоматически, словно бескровная сомнамбула, обе