Дневник
Шрифт:
Рожденья
И вот багряную рукою
Заря от утренних долин
Выводит с солнцем за собою
Веселый праздник имянин.118
Настал желанный день. Мне минуло, увы, 21 год. Еще когда я одевалась, я получила несколько подарков, а имянно герой прислал мне китайское зеленое вышитое шелком одеяло. Я сошла вниз. Все поздравляли меня, я благодарила. Смеялась, шутила и была очень весела. Поехали к обедне, и возвратясь, сей час пошли одеваться. Накануне еще он говорил мне, что ему неприятна мысль быть в таком большом обществе, и просил, чтоб я его не примечала во весь тот день и не вызывала напоприще. Хотел даже уехать, но я ему объявила что разсержусь. Возвращаясь из церкви, лишь только что показались мы на мосту, как увидела я его бегущаго к нам, он дожидался нас, сидя на маленькой крепости, и поспешил вынуть меня из колязки. "Я совсем соскучился без вас, как долго вы там были.
– - Право? А я думала, что вам не может быть скушно в таком милом обществе", -- сказала я, смеясь хитро и посмотрев на Маrу, которая тут была и про красоту коей он мне часто говорил. Ответ его был взгляд, которой, казалось, обвинил меня. Сошедши вниз и одевшись со вкусом, я нашла его одного. Он, смеючись, посмотрел на мое одеяние и сказал, что я очень разфрантилась (его термин), я спросила,
– - И так я пойду искать их.
– - Я могу следовать за вами". Я замешкала ответом. "Но вспомните, что я весь день не буду говорить с вами". Я согласилась, и мы пошли. "Я буду наблюдать за вами, -- сказал он.
– - Да, я вам это позволяю, и я то же буду делать и заставлять вас входить во все игры и весельи.
– - Анна Алексеевна!
– - был умоляющий ответ.
– - Да хоть как ни просите, но оно так будет, и я вас прошу не форсить, я этаго не люблю". Он обещался быть послушным и милым. В конце сада нашла я тетушек: мы возвратились домой и понемногу стали приежжать гости. Мы сели за стол. Пушкин, Сергей Галицын, Глинка, Зубовы120 и прочие приехали. Меня за обедом все поздравляли, я краснела, благодарила и была в замешательстве. Наконец стали играть в Барры. Хорунжий121 в первой раз играл в них. Его отрядили наши неприятели, в партии коих он находился, чтоб он освободил пленных, -- сделанных нами. Он зашел за клумбу и, непримечен никем, подошел к пленному дураку Наумову122 (влюбленному в Зубову) и освободил его. Увидя это, я то же решилась сделать. Прошла через дом, подошла на цыпочках и тронула Урусова123, все закричали "виктоire" ("победа"). Наконец мы переменили игру. Потом стали петь. Часто поглядывал он на меня, и тогда я подошла к нему и сказала: "Ну, что -- каково?" Он отвечал: "Чюдесно". Наконец все разъехались дамы, остались одни мущины: мы сели ужинать за особливой стол124, и тут пошла возня: всякой пел свою песню или представлял какого-нибудь животнаго, потом заняла нас игра жидовской школы и наконец всякой занялся своим соседом. Гали<цын> Рябчик125 сидел возле меня и сказал мне: "Я в восхищении от Козака". Да, сегодня он всем вскружил голову. "Но какая прелестная искренность (я стала пристальнее слушать), видно в нем сына природы! Вообразите, как подарил он меня, он мне сказал: "Не знаю, почему, но я к вам имею доверенность". Он проговорился, подумала я, и покраснела от страха и досады. Сердце все время не было у меня спокойно, пока были тут гости: они уехали поздно, он пошел провожать их, а мне, как ни хотелось спать, но я дождалась его прихода и, подошед к нему, сказала: "Боже мой, не проговорились ли вы, вот что сказал мне Рябчик.
– - Уверяю вас, что я ничего не говорил ему.
– - И так я спокойна, пожалуйста, берегитесь, я никому из них не доверяю и все боюсь за вас". Он быстро посмотрел на меня и отошел в сторону, сел и закрыл лице руками. Я подошла к нему. "Вы сердиты?" -- спросила я. Он поднял голову, слезы блистали в его глазах, он с усилием вымолвил: "Нет.
– - Ежели обидела вас, то прошу извинения, но это от однаго участия.
– - Ах Боже, вы не понимаете меня". И через несколько минут мы простились. На другой день, когда несносной фразер Львов пошел со мной с Маrу гулять, Хорунжий подошел ко мне. Львов подошел к Маминьке, чтобы сказать ей какой-то сантиментальной вздор об сажаемых ею цветах126. "Не стыдно ли вам было сердиться на меня вчера.
– - Ах, А<нна> А<лексеевна)> вы тогда меня не поняли, я сердился на вас? Боже мой, я слишком чувствовал, не мог найти слов изъяснить мысли мои, ваши слова дошли до глубины сердца!.." Но вдруг, остановившись, вскричал: "Дурак, сказал это всем, никогда не хотел признаться". Я покраснела, не продолжая разговора, пошла домой.
Ссора
Давно ль они часы досуга
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не засмеяться ль им, пока...127
Долго жили мы в ладу; но и самыя вернейшие друзья иногда ссорятся. Между нами не кошка проскочила, а целые две лошади. Я должна признаться, что люблю спорить. А почему? Вопрос сделала совесть, а ей нельзя не отвечать. И так, Душа, будь снисходительна и прости вольное мое прегрешение. Журнал -- исповедь, и так, Отче Совесть, слушай. Я люблю спорить, потому что знаю, что спорю умно-разумно, что доказательства мои не суть доказательства пустые и даже не от уверенности собственной, но чтение книг и потом разсуждение об них с чтением, а не слегка, что часто сама отвергаю мысли сочинителей, спрашиваю мнение у Отца, сообщаю ему свои суждения и получаю одобрение так часто, что оно заставляет меня думать, что я сужу здраво и разумно. Вот почему я люблю спорить сериозно. Шутя же я принимаюсь за другое дело, за софизмы. Доказываю, что белое -- черное, и часто так оно удается, что я почти уверю, а через час после того стану доказывать то же совсем в противоположном смысле. Весело так спорить, когда видишь, что твой соперник горячится и что сама чувствуешь, что говоришь против себя же. Весело заставить его согласиться, чтоб потом довести его, чтоб он опять переменил свое мнение. Еще у меня достоинство: я умею невинно бесить и от этаго-то произошла наша ссора.
Все жить в ладу скучно: мир есть образ постоянства, а я это только прощаю в дружбе и иногда в любви. И так единообразность обыкновенно доводит нас к скуке, скука к зевоте, зевота к разстроенным нервам, нервы к слабости, слабость ко сну, сон к смерти, смерть к Вечности. А до последней я не хочу так скоро добраться, а потому стараюсь усыпать путь мой не маковыми цветами, которые клонят ко сну, но розами и даже с шипами, потому что последние, кольнув, разбудят иногда тебя посреди Рая воображения, но зато и не доведут к единообразию, к чему примыкает даже и путь щастья. Вот почему я поссорилась с Хорунжиим, а именно за степных двух лошадей его (которых, между нами, никогда не видала, да и не знаю, на что они похожи).
Сидели мы у круглаго стола128. Мы, т<о> е<сть> Marу, цветок после мороза, Львов, Хорунжий и Аз. Все было спокойно. Marу шила и, подымая голову, darted a meaning glance at me and Quentin Durward {бросала многозначительные взгляды наменя и Квентина Дорварда129 -- англ.}. Ленивой, но сантиментальной Львов гробовым голосом, и переплетя ногами, собирался читать стихи Батюшкова, я, перья ощипывая, завременно зевала, а Хорунжий собирался плести корзинку. "Которой-то час", -- спросила я небрежно и тем разстроила позицию Львова, который, сидя против меня, собирался было обрисовать глазами всю пылкость и нежность поэзии
недостойной своей кузине: но, услышав вопрос мой, как верной рыцарь, побежал смотреть на солнечные часы130. Ответ его был, что скоро час. "Боже!
– - воскликнула я, -- Mary, come and I will teach you to send an arrow, it will serve you in good time" {идемте, я научу вас стрелять из лука, это вам когда-нибудь пригодится -- англ.}. Я вскочила и, как стрела сама, полетела к цели, которая стояла на лугу. Все встрепенулись. "Дайте мне лук и стрелы", -- было мое повеление, и оба юноши принесли мне их131. Я поблагодарила их и стала стрелять не в мету, а в высоту. Стрелы падали в кусты (еще порядочный стих), Львов, мешая, подбирал. "Не пускайте стрел в кусты, -- сказал Хорунжий.
– - А почему?
– - был мой вопрос.
– - Потому что неловко поднимать.
– - Какой вздор, я хочу.
– - Но я не пойду за ними.
– - А пойдете.
– - Нет -- Да -- Нет -- Да..." И стрела полетела в кусты. "Пожалуйста, принесите мне ея.
– - Я сказал, что нет.
– - Вы не принесете?" Он покачал головою. "И так я с вами не буду говорить". Позвонили к столу. Мы сели кушать. Он заговорил со мной, я улыбнулась, но молчала. Он заглядывал, заигрывал, заговаривал, а я... молчала. Прошел тот день, я все молчу. Другой настал. Заря прекрасная встала, день был хорош; я сошла вниз. "Ах, здравствуйте, А<нна> А<лексеевна>, -- было мне приветствие.
– - Но что же, все еще сердиты?" Я все молчала. Пришел полдень. Глаза его меня умоляли простить его, но не хотел он сказать "Простите?". А я, я улыбалась и молчала. Mary взялась мирить нас и написала на бумаге: "Помиритесь, попросите прошения". "Благодарю", -- был короткий ответ.
<Воскресенье> 14 Октября <1828>
Сей час из церкви: рожденья Марьи Феод<оровны>132, был молебен и тут же услыхали мы о приезде государя133. Проживши в Приютине до ужасного вихря и снега, я в прошедшее воскреснье приехала с Папинькой в град Петров. Накануне еще прострадала я нервической болью в щеке и целых пять дней сидела дома, была больная и принимала гостей -- милую Barette134 и чудесную Алину135. Я теперь здорова, но все еще болит щека. Три дня тому назад получили известие, что Варна взята или по усильному сопротивлению сдалась, но не прежде, как несколько рот нашей гвардии, вошед в пролом, прогулялись по городу и возвратились только по усильному повелению Государя. Кто же привез веселую эту новость? Человек, которой с штыком в руках взошел в Варну и за то получил чин Генерала и крест Георгия. Но кто же это? ОН136, и вновь знакомые мечты в душе уснувшей пробудила137.
17 Octobre.
Jour memorable.
J'ai revu... ce matin au magasin anglais. Je l'ai revu apres la guerre General et portant la marque d'une bravoure bien meritee -- l'ordre de St. Georges. Nous avons parle ensemble, j'ai eu le courage de paraitre gaie et non embarassee. Lui, il a ete aimable, bien aimable. J'ai ete triste tout le jour. J'ai reve a mes souvenirs du passe, qui ne peut revenir, at my biighted hopes, a la vie presente et future sans charmes, sans desirs, mais, helas, toute remplie de souvenirs. Je puis etre malh non, pourquoi le penser. Je puis etre indifferente a tout, hors a l'amitie. Je ne forme plus de desirs, tous ils ont ete fletris et arraches comme les fleurs d'un beau printemps; de meme que mon printemps elles ont disparu pour ne renaitre jamais. J'aimais l'un, j'estimais l'autre: le premier est plus haut que moi, l'autre au-dessous. Heureusement la vie a un terme, de meme que la souffrance! Mais du moins la premiere a une consolation, que n'ont pas les secondes: on a l'esperance d'un meilleur monde et les souffrances n'ont pas d'avenir!
(<Среда> 17 октября. <1828>
Памятный день.
Я снова увидела... сегодня утром в английском магазине138! Я увидела его вновь после войны уже генералом с заслуженным знаком отличия за храбрость -- орденом Св. Георгия139. Мы побеседовали, у меня достало смелости не смущаться и казаться веселой. Он был любезен, очень любезен. Весь день я была грустна. Меня одолевали воспоминания о прошлом, которого нельзя вернуть, мысли об утраченных надеждах мысли о настоящем, но, увы, тоже наполненном воспоминаниями, и мысли о будущем без иллюзий, без желаний. Я могу быть несч..., но нет, к чему думать об этом? я могу быть равнодушной ко всему, кроме дружбы. Я не задумываю больше желаний, все они, как прекрасные весенние цветы, сорваны и увяли, так же, как и моя весна, они исчезли, чтобы никогда не возродиться. Я любила одного, уважала другого, первый стоит выше меня, другой ниже140. К счастью, жизнь, как и страдания, имеет предел! Первая по меньшей мере имеет утешение, которого не имеют вторые: мы надеемся на лучший мир, страдания же не имеют будущего!)
5 Decembre.
Un temps enorme que je n'ai pas ecrit dans mon journal. Que de grands et terribles evenemens dans le monde, que de choses serieuses dans ma vie privee. Apres avoir ecrit cette triste tirade, je suis tombee malade d'un rhumatisme a la tete et j'ai passe trois semaines au lit; pendant ce temps toute la Russie mit le deuil, et un deuil de coeur pour la perte de l'Ange-gardien de tous les Malheureux -- l'Imperatrice Marie. La prise de Varna lui a cause une telle joie, qu'elle en est tombee malade. Au commencement la maladie n'etait pas dangereuse, mais apres elle a augmente. L'Empereur arrive de l'armee la veille de sa fete le 14 Novembre; huit jours apres elle n'existait deja plus.
Et la Russie pleure en elle une Imperatrice, une Mere, un Ange Consollateur!
Cette nouvelle affreuse me donna une espece de rechute. Je me remis, pourtant, peu a peu et j'eus la betise d'aller faire mon service aupres du corps. Je payai cette imprudence par le retour de mon rhumatisme. Ah! quelle souffrance, Grand Dieu, le seul souvenir me fait dresser les cheveux. Je passais des nuits entieres sans pouvoir me coucher ni d'un cote ni de l'autre. J'eus 2 dents d'arrachees et enfin pour me donner un peu de sommeil, on dut me donner de l'opium. Je gueris enfin, grace aux soins de Wolsky.
Mais venons au sujet le plus important. C'est que je suis entree bon chemin d'etre promise et ne sais plus ce que je dois faire. Pendant que je souffrais, Barbe Polt-Kiceleff eut le temps d'arriver. Le frere etait venu un jour avant, je ne le vis point, je souffrais trop, mais je rougis en l'apprenant. Encore huit jours se passerent. J'allais mieux, mais j'etais trop faible encore pour paraitre au salon . Le 22 Nov.: fete de mon Pere et jour du quel je puis compter ma convalecence.