До последней капли

Пленник огляделся, словно оценивая возможности шантажиста. Вообще-то все сходилось. И готовая могила в два метра глубиной есть, и лопаточка в руках у полубезумного старикана. Возьмет и тюкнет. Возьмет и закопает. Чего ему ответственности за убийство опасаться? Он до приговора не доживет.

— Что ты хочешь узнать?

— Местоположение похищенных снохи и внучки моего боевого товарища.

— Не знаю я никакой внучки.

— А ты припомни. Ты напрягись.

— Я же сказал — не знаю!

— У тебя выбора нет! Или вспомнишь, или… Все нити ведут за ваш забор. Ну!

— Отстань!

— Где женщина и ребенок?

— Пошел ты знаешь куда. Козел старый!

— Улыбнись, — попросил Сан Саныч.

— Чего? — не понял «язык».

— Я говорю улыбнись. Пошире. Чтобы я тебе лицо не попортил.

— Ну ты даешь! — оскалился пленник. — Ты думаешь, я вот так сейчас с испугу все тебе и выложу? За кого ты меня принимаешь?

— За того, кто ты есть, — сказал Сан Саныч и без дополнительного предупреждения и почти без замаха ударил его в приоткрытые зубы рукоятью пистолета.

Пленник взвыл, выплюнул на земляной пол кровь и четыре выбитых зуба.

— Ты так ничего и не понял, — сказал Сан Саныч. — Мне надо знать, где прячут заложников. Очень надо. И я узнаю. Выбора у тебя нет!

На этот раз «язык» смотрел на Сан Саныча с ужасом.

Полковник добился того, чего хотел. Его стали принимать всерьез. Кровь во рту и сквозняк от четырех свежих дыр в верхней челюсти лучше всяких слов подтверждали серьезность намерений неизвестного фронтового разведчика. Старик не пугал. Старик бил. И, значит, мог убить. И в землю закопать, и надпись написать.

— Место?

— Я знаю очень мало.

Сан Саныч поднял пистолет, развернул его рукоятью к лицу противника.

— Двадцать седьмой километр северного шоссе. Поворот влево. Метров восемьсот. Там забор. За ним заброшенный пионерский лагерь.

— Рисуй план.

— Ничего рисовать не буду! Ты что, не понимаешь? Одно дело, что я тебе с глазу на глаз сказал. Совсем другое — план. План — это улика. Вещественное доказательство. До-ка-за-тель-ство! Они же меня вычислят и голову снимут!

— План!

— Пойми. Если я его нарисую, я все равно подохну. Хоть так, хоть так. Но и ты тоже подохнешь. Они же и тебя по этой бумажке прихватят.

— План!

— Ну что за упрямый старикан. У тебя что, извилин в голове не хватает? Ну хочешь, я тебе все подробно опишу. Словами. По сантиметру.

— Мне рисунок нужен, а не твои россказни.

— Ну не могу я. Не могу! Хоть убей.

— Это твое последнее слово?

— Последнее.

Сан Саныч взвел затвор пистолета и направил дуло в колено пленнику.

— Ты что, стрелять будешь? — отшатнулся тот.

— Буду!

— Но это же нарушение процессуально-правовых норм. Это же самосуд!

— Это война. И объявил ее не я.

— Ты не посмеешь!

— Посмею. Мне жизни близких моих друзей важнее десяти ваших.

Сан Саныч прижал дуло пистолета к ноге.

— План. Последний раз спрашиваю.

— Козел вонючий…

Сан Саныч нажал на курок. Выстрел хлопнул негромко. Как новогодняя хлопушка. Пленный взвыл в полную глотку. Полковник еле успел прикрыть ему ладонью рот.

— Падла! Что ж ты делаешь!

— Воюю. План!

И Сан Саныч переместил пистолет с колена под живот упорствующего врага.

— Через тридцать секунд я стреляю.

Пленник на мгновение даже забыл о боли. Округлив глаза, он смотрел на вороненое дуло, прижатое к его мужскому достоинству. Теперь он знал — старик выстрелит. Старик держит свое слово.

Сан Саныч внимательно наблюдал за секундной стрелкой, бегущей по циферблату часов. Она отсчитала уже двадцать пять секунд.

— Твое решение? Рисуешь план или нет?.. — и еще сильнее вдавил дуло.

— Бумагу давай! — отчаянно заорал пленник. Местоположение заложников было установлено.

— Здесь ворота, здесь основной корпус, здесь бывший медпункт. Туалет. Кухня. Гараж. Здесь и здесь обычно находятся наблюдатели…

Сан Саныч забинтовал пленнику рану. Влил ему в рот сто граммов водки. Закуску не предлагал. Тому кусать было нечем.

— Ты парень ничего. Только немножко глупый. И запутавшийся. Но это пройдет. Со временем.

— Что ты сделаешь со мной дальше?

— Убивать не буду. Можешь не бояться. Мне твоя жизнь не нужна. Мне нужен был только план.

— Ты оставишь меня здесь?

— Нет, отправлю в Баден-Баден на курортное лечение.

— Но я же истеку кровью. Я же умру!

— Не истечешь. Это я тебе как специалист говорю. Я знаешь, сколько таких ран на своем веку видел? И никто не умирал. Ты, главное, меньше ходи. Чтобы инфекцию не занести. Тебе движение противопоказано. Больше лежи и сиди. А на досуге поразмысли о своем моральном облике и общественном долге. Очень это полезно. Раньше-то, поди, досуга не было? Одни заботы — стрельба, мордобой да водка. С утра до вечера. А теперь совсем другое дело. Так что считай, тебе представилась уникальная возможность.

На случай, если удумаешь чего полезного, например, вдруг раскаешься, захочешь с прокурором или архиепископом в переписку вступить на предмет спасения души и тела — оставляю тебе бумагу и ручку. Пиши. Только не тяни, а то керосина в лампе только на шесть часов осталось.

Через денек-другой я к тебе наведаюсь. Обещаю. Если, конечно, ты в плане случайно чего не напутал. По невнимательности. Если напутал — тогда не обессудь. Тогда не вернусь. Не смогу. Тогда мы в другом месте встретимся. И еще тебе обещаю похлопотать, чтобы тебе эти дни зачислили в срок предварительного заключения. Все меньше сидеть, хоть даже на денек. Так что ты можешь считать, что твоя отсидка уже началась. Ну, бывай, что ли?

— Я там, кажется, одну дверь нарисовать позабыл.

— Одну?

— И еще дыру в заборе. Ты посмотри в плане.

— Ну вот, видишь, а говорил, память плохая. Говорил, мало знаешь. Очень даже немало. Ровно столько, сколько нужно!

Глава 13

— Ну и что ты этим хочешь сказать? — спросили друзья-ветераны, собравшиеся на очередное оперативное совещание.

— Только то, что я сказал. Что на двадцать седьмом километре северного шоссе находятся интересующие нас лица, — ответил Полковник.