Добрые времена

— Анонимку? — недоверчиво переспросил Роман. — Как же вы узнали, что именно он?

— Просто больше некому, — повел головой литейщик. — Пишет, дескать, премии дают только по знакомству, тем, кто в начальство пробился. Комиссия, как положено, пришла. Ну, естественно, разобрались и разошлись. Меня даже особенно вопросами не тревожили, и так все ясно.

— Ну, сволочь! — Роман аж вскинулся от негодования. — И как же вы, сдачи ему дали?

— Дал, — рассмеялся Головкин. — Вскоре, значит, заседание цехового комитета по жилищному вопросу. Рассматривается два заявления, Федора нашего и еще одного рабочего. Условия совершенно одинаковые: и стаж один, и семья — у того трое, и у этого. Метраж почти одинаковый. Короче, обоим бы дать нужно, а квартиру одну на цех выделили. Мнения разделились. Так не говорят, а кое-кто втайне и про анонимку эту вспомнил. Тут я попросил слова. Смотрю на Федора, а у того в глазах тоска зеленая. Чувствую, думает: «Добил-таки меня, гад. Сейчас растопчет, следа не оставит». А я и говорю: «Предлагаю все же вперед квартиру Федору дать. Второй-то на шихтовом дворе работает, тоже не сахар. Но формовка, да еще ручная, специалиста требует. А Федор, говорю, наш специалист. Особенно когда с душой подходит».

Головкин замолчал, раздумчиво разминая в жестких пальцах папиросу.

— Ну я что? Дали? — с увлечением спросил Роман.

— Дали, конечно, — почему-то вздохнул Головкин.

Роману почудилось, что у того мелькнула в глазах слезинка.

Головкин снова вздохнул.

— Веришь, переменился мужик. Будто что-то в нем хрустнуло. И веселый стал, и работает лучше. А уж на новоселье звал. Только я не пошел...

— Почему?

Головкин усмехнулся:

— Все-таки я тоже человек...

— Ну, хорошо, — упрямо сказал Роман. — Убедили вы меня. Надо отвечать на зло добром. Но есть ведь и такие сволочи, на которых никаким добром не подействуешь? Только хамить будут?

— Есть, — согласился Головкин, — только такие, милый Роман, плохо кончают.

— Почему?

— Не знаю. Закономерность какая-то в жизни есть. В собственном дерьме обыкновенно и тонут. Либо проворуется, либо в такую беду попадет...

Он еще раз вдохнул полной грудью свежий воздух и поднялся:

— Пойдем? Не вечерять же здесь?

Когда пошли рядышком по аллее, Головкин лукаво спросил:

— Ну, как? Не передумал очерк писать?

— Нет! — мотнул головой Роман. — Обязательно напишу.

Головкин остановился и взял Романа за руку.

— Только мне покажи. Ладно? Нет, нет, я думаю, что ты хорошо напишешь. Но боюсь я высоких слов. А то вон комсорг наша, технолог Светка, из-за твоей заметки рыдала.

— Как рыдала? — потрясенно спросил Роман.

— Очень просто. Ты написал, что ее мечта — на Маресьева быть похожей. Писал?

— Ну, что-то вроде этого. Мы с ней о любимых героях книг говорили...

— Вот, вот. Так ей потом проходу не давали, дескать, когда она на летчика пойдет учиться.

— Но нельзя же так буквально понимать, — загорячился Роман.

— А девка навзрыд плакала, — снова сказал Головкин, будто не слыша Романа. — Так что ты уж попроще пиши, а?

* * *

Очерк в редакции поправился. Самсонов стал суетлив от радости и все время покрикивал:

— Видишь, как полезно тебя в цех выгонять?

Василий Федорович, ероша седую гриву, заметил:

— По-моему, вполне тянет на уровень областной газеты. Советую им предложить.

— Так это же неэтично, — засомневался Роман, — сами же говорили.

— Правильно, говорил, — подтвердил Демьянов. — Но в данном случае никакой конкуренции не будет. Они дадут в лучшем случае через месяц, а потом у каждой газеты свой стиль. Так тебя перелицуют, что и вовсе непохоже будет. Только мой совет — не посылай по почте, а поезжай сам. Личный контакт, он всегда лучше...

В небольшой узкой комнатке с одним окном, где размещался промышленный отдел областной газеты, стояло четыре стола. Два из них пустовали, два были заняты серьезными, погруженными в бумаги мужчинами.

— Здравствуйте, — сказал Роман, но дальше не продолжал, уставившись на стену, где висела большая деревянная ложка. Под ней прикреплен лозунг: «Как потопаешь, так полопаешь!»

Роман улыбнулся и перевел взгляд на противоположную стену, где висел еще один плакат. На нем почему-то старославянской вязью было начертано: «Никто и никогда не заставит читателя познавать мир через скуку. А. Толстой».

«Хорошо сказано. Надо будет взять на вооружение!» — подумал Роман.

— Слушаем вас, молодой человек! — это сказал мужчина, сидевший справа, невысокий, черноволосый с удивительно приятным, интеллигентным лицом. Откинувшись на спинку стула, он с едва заметной улыбкой заинтересованно разглядывал Романа.

Бессонов догадался, что это и есть заведующий отделом.

— Герман Иванович? Я вам звонил. Я со станкостроительного...

— А-а, — вспомнил тот. — С очерком? Где он? Да вы садитесь...

Роман достал из портфеля машинописные листки и протянул их заведующему. Тот положил листки перед собой, прочитал заголовок вслух:

— «Сердце на ладони». Вить, как тебе? По-моему, не очень...

Второй мужчина с русыми длинными, распадающимися на прямой пробор волосами, не поднимая головы, пробормотал:

— А по-моему, ничего...

Несогласие подчиненного, видимо, не понравилось заведующему, и он вдруг довольно бесцеремонно спросил Романа:

— Так, значит, прямо с очерка начали? Не рано ли? Может, лучше себя в жанре информации для начала попробовать?

Роман покраснел и ответил, насупившись:

— Я давал информации. И для вашей газеты, и для комсомольской.

Герман Иванович снова взглянул на лежавшие перед ним листочки, потом выразительно — на часы.

— Ну что ж, оставляйте, посмотрим, — сказал он, но, увидя расстроенное лицо Романа, начавшего подниматься со стула, передумал.

— Вить, ты не очень срочным делом занят? А то мне на планерку пора.

Не услышав ни «да», ни «нет», Герман Иванович легко встал, перекинул на стол Виктору рукопись и кивнул Роману через плечо:

— Не прощаюсь. Скоро буду.

Он, действительно, вернулся, когда Виктор дочитывал последнюю страницу.

— Витя, редактор срочно просит... — начал с порога заведующий отделом, потом, бросив взгляд на Романа, спросил: — Заканчиваешь? Ну и как?

— Начало, конечно, заезженное, — сказал спокойно, не щадя авторского самолюбия, Виктор. — А потом ничего, расписался. Про рыженького парнишку просто удачно. Как-то очень тепло получилось. Думаю, что пойдет.

— Отлично, — кивнул головой Герман Иванович. И уже переходя на «ты», что, видимо, означало признание Романа своим, сказал: — Позвони нам денька через два-три, гранки надо будет прочитать. Хорошо?