Глава 1

Село «Лесково»

Действие нашей истории начинается в небольшом селе Лесково. Оно было тихим и прекрасным местом. Все дома были расположены близко друг к другу, создавая неровный круг. Сельская жизнь здесь кипела во всю, собственно говоря, как и в других сёлах: огороды, постройка сараев и новых изб, скотоводство. Домашние птицы: утки, гуси и индюки свободно паслись на улице, расхаживая между домов. Людей было мало, все друг друга знали и общались как родные. И вместе плакали, проводив мужей и сыновей на фронт в 1941. Но жизнь на этом не остановилась. Просто наполнилась постоянной тревогой и ожиданием. Только, словно и этого было мало.

Летом 1942 сюда пришли оккупанты. В первую очередь они расстреляли семью председателя колхоза, установили свои порядки и правила, отняли оставшуюся скотину, заняли лучшие избы. Жизнь поселенцев сильно изменилась: боялись лишний раз выйти на улицу, сказать неправильное слово и сделать что-то без разрешения и не по порядку. Оккупанты вытворяли ужасные вещи. Они показывали свою власть: унижали жителей, били их, подвергали насилию женщин. Местные ничего не могли сделать – под винтовку мог попасть кто угодно. Вот в таком ужасе и жили. В одном из домов была семья из пяти человек, состоящая из матери и четверых детей. Глава семейства погиб на фронте в декабре 1941. Их дом состоял из одной большой комнаты и сеней, где всегда стояла обувь: галоши, валенки и резиновые сапоги. В стену были вбиты гвозди, на которых висела тёплая одежда. На полу, под импровизированной вешалкой, стоял пыльный железный ящик с инструментами, принадлежащий главе семьи. Раньше он часто использовался. Дальше шла огромная комната: справа, к стене были придвинуты две железные кровати. На противоположной стороне стояла длинная, накрытая пледом лавочка, а рядом белая печь, на полках которой стояла посуда, а наверху были постелены подушки и одеяла. У окна расположен деревянный стол, накрытый уже пожелтевшей скатертью, в углу почётное место занимала полка, на которой стояли иконы и догоревшая свеча. Несмотря на то, что в то время почти все были атеистами, в этом доме были люди, которые верили в Бога. Над одной из кроватей висела покосившаяся семейная фотография: Камышевы сидели за тем самым кухонным столом с чистой белой скатертью. Покойный Алексей, любящий муж и отец, посадил к себе на колени своих троих сыновей. На вид ему было лет тридцать с небольшим, черноволосый, но с малой сединой на висках, лицо всегда гладко выбрито. Из-под густых бровей на мир смотрели весёлые карие глаза. В зубах он держал папиросу. На коленях сидели годовалый Коля, трёхлетний Сева и четырёхлетний Костя. Все они были похожи на отца, а Севу и Костю могли даже спутать соседи из-за небольшой разницы в возрасте. Все с такими же волосами, как у отца, карими глазами и курносыми носиками. По другую сторону сидела худенькая невысокая женщина с длинными русыми волосами, круглыми зелёными глазами и острым носом. Это была Анна Васильевна, очень ласковая и тихая, хорошая мать и жена. Впереди неё сидела единственная дочь – восьмилетняя Катя. Волосы у неё тоже были чёрные, как ночь, глаза карие, а вот всё остальное девочка унаследовала от мамы: нос, худощавое телосложение и низкий рост. Этот снимок был сделан три года назад. Сейчас, конечно же, всё изменилось. В данный момент в доме происходил тихий разговор:

– Ну мам… – поставила стакан на стол девочка. – У нас настолько мало воды, чтобы идти её набирать? – она посмотрела на запасы питья, а затем снова перевела взгляд на мать. – У нас достаточно её.

– Я знаю, – тихо говорила женщина и посмотрела с опаской на немцев, сидящих на лавочке в другом конце комнаты.

Они о чём-то оживлённо разговаривали на своём языке, иногда начинали смеяться, от чего порой становилось страшно.

– Но оккупанты приказали принести ещё. Причём срочно, – повернулась к дочери Анна, – так, что не спорь и делай то, что говорят. Ты же не хочешь, чтобы с нами случилось тоже самое, что и с семьёй Ватчиных?

Девочка отвела взгляд, вспоминая как жестоко фрицы обошлись с их знакомыми за то, что те ослушались правил и попытались выйти за территорию села. Их обвинили в партизанстве, заставили вырыть себе могилы, а потом расстреляли. Погибла мать и её двое сыновей, которым было всего по двенадцать лет. Мальчики были близнецами, постоянно шутившими и задиравшими девочек. Катя дружила и училась с ними в одном классе. Их смерть очень ударила по ней. До сих пор она помнила эти страшные выстрелы, душераздирающие крики, а затем тишину. Девочка не видела их смерти, но зато очень хорошо слышала всё происходящее.

– Я понимаю, – сказала она, – я наберу воды.

– Это хорошо, – перебирала нервно полотенце женщина. С тех пор, как оккупанты пришли в их дом, она стала очень неспокойной, постоянно чувствовала опасность и страх за жизнь детей. Её волосы были растрёпаны, бледное лицо и круги под глазами указывали на бессонные ночи. Наконец, Анна, слабо улыбнувшись, сказала. – Ты у меня умница. Я горжусь тобой, – она погладила дочь по голове и обняла так крепко, что девочка почувствовала стук её сердца, сегодня женщина была ещё взволнованнее обычного. – Будь осторожна, – она ещё раз краем глаза взглянула на немцев и отпустила дочь.

– Ну всё, иди. Только надень отцову телогрейку, на улице очень холодно.

Девочка подошла к немцам и тихо обратилась:

– Ich gehe etways Wasser holen. (Я пойду за водой).

Оккупанты одновременно замолкли и посмотрели на неё:

– In Richt ung des Flusses? (К реке?) – спросил один из них.

– Das verstehe ich nicht. (Я не понимаю), – помотала головой та и вжала голову в плечи.

Солдат махнул на неё рукой и продолжил беседу. Девочка обулась, накинула телогрейку своего погибшего отца и вышла на крыльцо.

На улице была осень, и в этом году она выдалась очень холодная. Ледяной ветер подул Кате в лицо, и та зажмурилась. Серые тучи затягивали небо, листья перемешались с грязью. Тут к ней, на прогнившее деревянное крыльцо, вбежали трое черноволосых мальчишек: четырёхлетний Коля, шестилетний Сева и семилетний Костя, её братья. Они стояли в ряд перед девочкой, все замёрзшие после долгого пребывания на улице.

– Ты куда? – спросил Костя.

– За водой, – потрепала его по голове та. – Вы всё сделали?

– Давно, – убрал руки за голову Сева.

– Катя, смотри! – подошёл к ней Коля и показал плоскую деревянную лошадку, у которой не было глаз и рта.

– А это откуда? – взяла у него игрушку девочка и повертела её в руках.

– Дядя Игорь ему вырезал, – ответил Сева.

Сорокалетнему мужчине пришлось остаться в селе из-за отсутствия одной ноги. Но он, несмотря ни на что, помогал женщинам прибить полки или что-нибудь починить. Передвигался он, опираясь руками на деревянную длинную палку. Дядя Игорь часто вырезал в свободное время детям различные игрушки из дерева.

– Я так понимаю, вы времени зря не теряли, – заметила девочка.

– Да, – потёр руки от холода Костя, – мы пойдём в хату.

– Хорошо, – кивнула Катя и спустилась вниз.

«Столько надо идти до реки…» – грустно подумала она и отправилась в путь.

По дороге из деревни девочка встретила тётю Валю и поздоровалась, но сутулая женщина с растрёпанными седыми волосами прошла мимо. Катя совсем не удивилась. У тёти Вали умер муж и трое детей, двое старших сыновей были убиты на фронте, а третья ещё крохой отправилась на тот свет из-за пропажи у матери молока. Женщина с тех пор молчит, потеряв последнего из родных. Катя подошла к будке, где был привязан рыжий пёс Пират. Он радостно кинулся к девочке и встал на задние лапы, натянув верёвку. Животному было четыре года и все его любили за весёлый нрав. Он играл с детьми, никогда не кусался и всегда встречал каждого с диким восторгом. Хозяин его сейчас воюет на фронте, поэтому животное осталось на попечение всему селу. Он никогда не оставался голодным: кто-нибудь, да приносил кусочек хлеба или наливал в железную миску похлёбку, приготовленную из остатков еды. Собака очень этому радовалась.

– Пират! – гладила собаку Катя. – Тяжело тебе, милый? Тяжело?

Пират взял в зубы часть верёвки, затем бросил её и снова подбежал к девочке.

– Я понимаю, понимаю, – чесала ему шею Катя. – Я бы с радостью тебя отвязала, но немцы не хотят, чтобы ты гулял на свободе. Понимаешь, родной?

С этими словами она встала и взяла ведро. Пёс сразу заскулил, стал переворачиваться на спину, изгибаться, прыгать, но ей нужно было идти. Выйдя в поле, девочка ощутила частичную свободу от оккупантов. Но это было ложное чувство. Никуда она не денется от них. Грустно вздохнув, Катя оглянулась на родное село и пошагала к лесу.

* * *

– Потом к нам подошёл дядя Игорь и отдал Коле Туку, – рассказывал Костя о их похождениях на улице.

– Туку? – поставила на стол кипяток Анна.

–Он её так назвал, – сделал глоток Сева. – Коль, как лошадку зовут? – повернулся он к младшему брату.

– Тука, – стучал игрушкой по столу тот.

– Ты мой хороший, – поцеловала его голову женщина. – Спасибо, что взяли его с собой.

Тут в дом вбежал запыхавшийся немец и, отдышавшись после бега, обратился к своим на их языке. Он проговорил что-то очень быстро, но взволнованно и эмоционально. Фрицы быстро вскочили с лавки и стали громко о чём-то спорить. Они восклицали и явно нервничали. После не очень длинного разговора, все поспешно вышли из дома, оставив женщину с детьми одну.