Дочь солдата

А это тетя Валя гладила Веркиной ладонью по своей щеке…

Сучья в костре налились огнем, похожи на золотые рога. По угольям пробегают синие язычки пламени; на конце осинового полена шипит и пузырится пена. Багровый свет выхватывает из синего мрака то морду Рекрута, пасущегося поодаль, то морщинистый ствол и грузные лапы елей…

Глава XXIII. Буря

— Тпрюсь-тпрюсь!

У Хильки-атамана карие с черным донышком глаза настороже. Он приближается медленно: не подвох ли? «Тпрюсь-тпрюсь», а ну как достанется хворостиной по спине! Скажет хозяйка: «Веди себя чинно, не бодайся!» М-му! Всякий уважающий себя бык бодается, на то у него рога.

— Тпрюсь-тпрюсеньки!

Хилька подошел смелее, ткнулся теплой мордочкой Верке в колени: чего вкусного припасла? За ним потянулись остальные телята. Снежинка— позади, примеряется, куда бы улизнуть, если станут мыть хвосты. Неприятная процедура!

Верка почесала бычка за ушами. Шерсть у Хильки белая, в черных лоснящихся пятнах.

Рожки пока по наперстку и тупые. Между передних ног запровисал подгруздочек.

— Хорош, отъелся. — Верка потрепала его по загорбку. — А давно ли доходягой был, одром, едва ноги волочил? Ну, кто следующая? Не напирайте, вас много — я одна. Скоро вы к Наташе попадете. Последние ваши деньки в санатории… Говорят, у меня каникулы! А с вами, глупенькие, у меня каникул не было?

Снежинке пришлось скормить хлеба. Она дичится, очень пуглива: кузнечик из травы прыгнет, и то шарахается.

Зной, парит сегодня. Духота невыносимая. Ворона на изгороди клюв разинула, и ей жарко.

Этажами громоздятся белесые тучи.

Клонит в сон.

Верка постояла осовело.

— А завтра тетя приедет… — Она крутнулась на пятке. — В-вот! Я телеграмму пoлучилa. Ты, Снежинка, никогда телеграммы не получишь!..

Ну, почему так нестерпимо печет!

— Ахиллес, — строго сказала Верка. — Остаешься моим заместителем. Я иду на озеро. Вы без меня… ни-ни! Кто подерется — пеняй на себя.

Леня по берегу озера расставил жерлицы. Авось щука клюнет. Тете к приезду, на пирог-рыбник. По-родственному.

Озеро оцепенело в безветрии.

Падет на сверкающую гладь стрекоза, пустит круги — издалека видно.

Живцы на жерлицах, всплыв, белели брюшками.

Ой, одна жерлица все-таки размотана с рогульки!

Верка схватила удилище, к которому был привязан прочный шнур с живцом на стальном поводке. Подсекла, как Леня ее учил. И заходила на кругах в зеленоватой таинственной глубине омута сильная рыбина… Выплеснулась на поверхность воды. Ого, здоровенная! Чистый крокодил!

Леня учил, как вываживать рыбу, попавшую на крючок, но Верку охватил азарт, все советы вылетели у нее из головы.

Она подвела щуку к берегу, зажмурилась. И— цоп ее, за что ни попадя! И свалилась в озеро. Пошла на дно камушком! Чуть-чуть щуку не утопила… А чуть-чуть не считается.

Щука заглотила крючок основательно, и Верка отпустила ее обратно в озеро — поплавай, перед тем как попасть в пирог. Щука замученно разевала зубастую пасть. Шевелила плавниками, будто ей было жарко.

Мокрую юбку и кофточку Верка сняла с себя, повесила на куст. Прилегла на каленый песок: голые коленки к подбородку, щека на ладони.

Духота, зной сморили ее, Верка уснула.

Проснулась она, как от толчка. Удивленно повела глазами. Что это — ночь? Солнца нет. Озеро помрачнело, подергивают воду полосы ряби.

Ветер ощутимо тугой. Со свистом рванул по лесу, растрепал вершины.

Блеск молнии скользнул по березке, и она будто сморгнула.

— Трах-тах! — охнуло низкое клубящееся небо.

— А-ах! — прокатился отголосок грома.

Буря… Буря идет!

Скрипят сучьями, шатаются лохматые ели. Одна упала, вывернутая порывом ветра с корнем.

Обитые ветром листья, хвоя несутся из лесу, точно в страхе перед непогодью. Свистят камыши…

У Верки пальцы дрожали на пуговках кофточки. Никак не могла застегнуть.

Туча-то! Растет, надвигается, грозит все сокрушить своей громадой. Она мутно-коричневая. От нее несет сырым холодом. Клубятся, сталкиваются рваные ее ошметья.

Свирепеет ветер, гнетет. Напряженно согнулись вершины берез, и им уже не разогнуться. Сникла трава, вздрагивает и трепещет, будто ползают в ней невидимые змеи.

А телята сбились в кружок, жуют жвачку, опустив морды к земле. Не трусят перед бурей.

Темень, как в полночь.

И опять вспыхнуло все вокруг белым пламенем. Каждая былинка засветилась. И как загрохочет над головой!

Мигом телята были загнаны в шалаш-закут. Без сил, тяжело дыша, Верка прислонилась к жердям. Спасибо дяде Паше: мало того, что огородил выгон, срубил закуток из жердей, — он и крышу настлал. Крыша из пластов еловой коры, мочи дождь — не промочит!

Молния осветила шалаш. Верка невольно зажмурилась.

И вдруг повалилась навзничь! Это перепуганная Снежинка ее столкнула, бросившись из темного шалаша.

Выбежав на волю, Снежинка притормозила всеми четырьмя копытцами. Брякнулась оземь, замычала басом.

— Тел-у-у-ушка! Дикарка! — вопила Верка. От жгучей обиды похолодело в груди.

Выход открыт. Хилька выбежал, Веснушка, Минька… И такой балет устроили, что Верка села на землю и заревела. Выкормила на свою голову неслухов!

Снежинка, поднявшись на ноги, побегала ошалело и прыгнула в лужу. Забилась, поднимая со дна коричневую муть.

— Пропадай тут! — всхлипнула Верка и язык дурной телушке показала. — Бя-я!

Капли дождя полоснули по луже картечью, хлестнули, прибивая траву к земле.

Телята со всех ног — под защиту закутка.

— И еще резвее их Верка — в деревню.

Молнии превращали тугие струи дождя в потоки расплавленного слепящего огня. Не утихая, гремел гром. Сыпался град. Он отскакивал от земли, гулко бил по воде Талицы.

— А Снежинка?

Захлебнется дикарка. Вода в ливень прибудет. Уже прибыла в луже-курпаге.

Верка повернула обратно. И пусть ее громом убьет, и пусть в Талицу смоет. Кому она нужна, когда глупая телушка и то не слушается, ставит ее ни во что.

Верка бежала, прикрываясь локотком. Ноги скользили, заплетались в густой траве.

И сек дождь-проливень, барабанил крупный град.

— Не боюсь! Ни столечко… — шептала Верка, подбадривая себя, и кривила губы. У ней зуб на зуб не попадал, так донял страх. И она хмурилась и вздрагивала при раскатах грома, втягивала голову в плечи.