Дочь викинга

Немного погодя послышался уютный треск горящих веток. Гизела, придвинувшись к пламени, с отвращением наблюдала за тем, как Руна свежует зайца. Из всех звуков леса похрустывание сдираемой кожи было самым мерзким и пугающим. Северянка взяла ветку и заточила ее ножом, а потом насадила на нее уже подготовленную тушку. Гизела отвернулась – клинок пугал ее еще больше, чем эта неаппетитная процедура. А потом все закончилось, и Руна принялась жарить зайца на костре. Гизела была уверена в том, что не сможет съесть ни кусочка. Сырое мясо все еще камнем лежало у нее в желудке. Но когда окровавленное тельце начало постепенно подрумяниваться и от костра повеяло сладковатыми ароматами, у девушки потекли слюнки. Руна оторвала от тушки кусок, и Гизела жадно сунула его в рот. Она обожгла язык, в желудке неприятно засосало, но ее голод не ведал границ.

Наевшись, принцесса опустилась на мягкий мох. Ее сильно затошнило, но она уснула, даже не успев додумать мысль о том, что она наверняка не сможет спать в лесу.

Когда Гизела проснулась, полянку заливал слабый свет – то ли луны, то ли утреннего солнышка. Во рту чувствовался мерзкий привкус, в животе урчала полупереваренная зайчатина. Девушка зажала рот рукой, едва сдерживая рвоту, и вспомнила сон, от которого проснулась. В этом сне она видела рисунок, нацарапанный Руной на земле. Кораблик. И вдруг Гизела поняла, почему ее спутница это нарисовала.

Приподнявшись, девушка оглянулась. Руна уже не спала. Она зашивала порванную одежду, сделав иголку из заячьей косточки.

Гизела подобралась ближе к ней. Огонь в костре уже догорел, от пламени остались только угли, а вот от Руны исходило тепло. Принцесса, дрожа от холода, прижалась к девушке. Та не отпрянула, только удивленно подняла голову и протянула Гизеле иголку, предлагая и ей починить платье.

Гизела взяла иголку, но вместо того, чтобы зашивать разорванную ветками ткань, нацарапала на земле тот же рисунок, что и Руна. Корабль. Северянка молча наблюдала за ней.

– Ты приплыла сюда на корабле, да? – спросила Гизела.

Руна все еще молчала, но когда принцесса несколько раз указала на корабль, девушка кивнула, а потом нарисовала еще один корабль, только на этот раз парус раздувался в другую сторону.

– И ты хочешь вернуться, – поняла Гизела.

– Норвегия, – сказала Руна. – Норвегия.

Это имя? Имя женщины, с которой Руна приехала сюда? Или название страны?

Руна указала на корабль, потом на себя.

– Руна. Норвегия.

Принцесса закивала.

– Гизела. Лан.

Она нарисовала на земле много маленьких домиков – так Гизела хотела показать, что она родом из большого города.

Руна долго смотрела на этот рисунок, а потом на ее губах заиграла улыбка.

– Руна – Норвегия, – сказала она. – Гизела – Лан.

Гизеле стало жарко от волнения.

– Ты хочешь вернуться домой! – воскликнула она. – И я тоже! Если ты поможешь мне добраться до Лана, я позабочусь о том, чтобы тебя отвезли в Норвегию.

Руна задумчиво нахмурилась. С ее губ слетели слова, напоминающие говор франков.

– Село… Лан… Спросить.

Гизела чуть не расплакалась от радости. Руна не только знала несколько слов на ее языке, не только поняла, что ей нужно, но и придумала план. Действительно, чтобы добраться до Лана, нужно было узнать дорогу.

Мысль о встрече с незнакомыми крестьянами пугала Гизелу, но когда Руна встала, затоптала угли и потащила ее в лес, надежда в ее душе впервые превозмогла страх.

Они шли день, другой. Шли по еловым и сосновым иголкам, шли по листве и мху, обходили болота, перебирались через ручьи с прозрачной чистой водой, продирались сквозь густые чащи (деревья росли здесь так близко друг к другу, что их кроны смыкались, образуя темные своды), останавливались на полянках. Лес все тянулся и тянулся, ему не было ни конца ни краю. И им не встретилось ни души.

В сущности, Гизелу это только радовало, да и Руна уже не замирала через каждые два шага, чтобы прислушаться.

Принцесса привыкла к звукам леса, она больше не боялась того, что за ней следят злые духи. Если тут такие и водились, они явно решили не мучить дочь короля, а помочь ей.

А вот к голоду и холоду приспособиться было не так просто. Мясом зверей, которых ловила Руна, можно было набить желудок, но оно все время вызывало тошноту, не даря благостного чувства сытости. А костер наполнял воздух густым дымом, почти не согревая. К утру он всегда гас, и серый пепел, как и все вокруг, был покрыт инеем. Под этим холодным слоем деревья казались старыми, а весь лес – мертвым.

К полудню становилось теплее. Тропинки превращались в месиво, и девушки увязали в грязи. Это было неприятно, но не так опасно, как болота. Гизела все время боялась, что ее затянет в трясину. В детстве Бегга рассказывала ей истории о путешественниках, сошедших с дороги и попавших на болота. «Что трясина схватила, то она уже не отдаст», – говорила ее кормилица. Тогда Гизела представляла себе бесов, таящихся на дне, и сейчас, слыша, как хлюпает под ее ногами вода, девушка вновь и вновь вспоминала те детские сказки.

Руна, похоже, тоже опасалась болот. Когда становилось скользко, северянка замедляла шаги, подбирала камешки и бросала их на тропинку перед собой, чтобы проверить, пойдут ли они ко дну или останутся лежать на твердой почве.

В одном месте, где земля была не просто темной, а совсем черной, Руна остановилась. Оглядевшись, она нашла дерево, упавшее во время грозы, подтащила его к болоту и перебросила на другую сторону. Гизела, повинуясь воле подруги, пошла по стволу. Она не испытывала страха, даже когда земля расходилась под ее ногами и она по колено проваливалась в болотную жижу. Сейчас возможность утонуть казалась ей не столько ужасной, сколько манящей. Что бы ни ждало ее на дне трясины, там царила тишина. Стоило лишь дождаться смерти, и после никогда не придется изнывать от холода и голода.

Но Руна упорно тащила свою спутницу за руку, и в конце концов девушки ступили на твердую почву.

После этого в голове Гизелы появились странные мысли. Словно стервятники, когтившие свою добычу, они впивались и душу принцессы, мучили ее. Сейчас девушка волновалась не столько за себя, сколько за Эгидию и свою мать. Надежда когда-либо вернуться в Лан редко согревала ее. Эта надежда была словно пламя вечернего костра – от нее исходил удушающий дым. «А вдруг мы идем не в ту сторону? Л вдруг я никогда не вернусь домой? А вдруг мне нельзя никому рассказывать о том, что задумала Поппа? А вдруг я умру в этом лесу, а Эгидия погибнет в Руане?»