Дочери Рима

Как только вино было подано, Лоллия налила кубок и, даже не удосужившись разбавить вино водой, передала его в руки Корнели.

— Пей. Скажем так, Фабий присмотрел тебя для одного своего друга. Правда, я не уверена, для кого именно. Сейчас он занят тем, что раздает всем им награды. Деньги, поместья, жен…

— Но ведь он не имеет надо мной никакой власти!

— Времена меняются, Корнелия! Это больше не прежний Рим по крайней мере не тот, каким мы его знали. Сейчас Римом правят те, кто приводит на трон императоров. Фабий только смеется всякий раз, когда на пирах его дружки распускают руки и начинают меня щупать. Он забирает себе все милые безделушки, какие только попадаются ему на глаза в доме деда. Он обожает, когда я разгуливаю по опочивальне в чем мать родила, увешенная одними лишь драгоценностями, — Лоллия помассировала голову, и непокорные рыжеватые локоны выбились из прически. — Я от него страшно устаю.

— Я не позволю, чтобы он отдал меня какому-то вояке, словно военный трофей!

— Ага, теперь тебе понятно, что чувствую я? — усмехнулась Лоллия. — Ничего, привыкнешь.

— Но как? — прошептала Корнелия.

Лоллия пожала плечами.

— Почаще меняй мужей.

Какое-то время обе молчали. Корнелия вспомнила довольное лицо Фабия и его не менее довольную улыбку.

— Молодая вдова вроде тебя наверняка спит и видит, чтобы снова выйти замуж.

При этой мысли Корнелию передернуло. Лоллия же отвернулась и резким голосом заговорила о чем-то другом.

Диана! Ну, конечно же. Сегодня все разговоры вертелись вокруг Дианы.

Корнелия усилием воли заставила себя прислушаться к тому, что говорила Лоллия.

— Слышала последнюю эпиграмму на нее, которую написал поэт Марциал? Дева-охотница пыталась бежать, но угодила владыке в кровать.

— Диана наверняка… — Корнелия невольно состроила гримаску, представив себе красную физиономию императора и его рыхлое от переедания тело. — Только не за Вителлия.

— О, это крайне сомнительно. Ты ведь знаешь Диану. Если бы она хотела, то сказала бы императору «нет». К тому же какая из нее по большому счету любовница, — сказала Лоллия и обмакнула пальцы в воду фонтана рядом с ее ложем. — Если бы какой-то мужчина затащил ее в постель, она бы просто лежала под ним и смотрела на него своими глазищами, ожидая пока тот не кончит. После чего спросила бы его, каковы, по его мнению, шансы на победу «красных» во время Сатурналий. Она умеет льстить.

Корнелия тотчас вспомнила устроенный императором после гонок пир. Там она наблюдала за своей младшей кузиной — та, скрестив ноги, сидела на ложе рядом с императором и, размахивая гусиной ножкой, до самого рассвета рассуждала с ним о колесничих, лошадях и бегах. Похоже, что новая возлюбленная его забавляла, как, впрочем, и его прихлебателей. Вскоре за Дианой, куда бы она ни пошла, следовал хвост придворных, в надежде на то, что потом она замолвит перед ними словечко перед императором.

— Если только это имеет какое-то отношение к лошадям, — смело отвечала Диана на все просьбы. — Отстаньте от меня.

— Раньше я переживала из-за репутации Дианы, — задумчиво произнесла Корнелия. — Но сейчас мне кажется, что она слишком странная, чтобы намеренно предаваться разврату. Это было бы слишком пошло. Разумеется, Туллия без устали продолжает твердить, что, мол, Диана — императорская шлюха…

— Сама она шлюха, — фыркнула Лоллия и, наполнив кубок, сделала внушительный глоток. — Нет, конечно, своего обета она никогда не нарушит. Однако если ей это выгодно, то она подтолкнет в объятия императора любую из нас. Не потому ли она перемывает Диане косточки, чтобы сделать Гая губернатором Африки?

— Германии, — со вздохом поправила ее Корнелия.

— Вот видишь, — презрительно произнесла Лоллия и пожала плечами. — И пусть порой я не прочь покувыркаться в постели со своим рабом, все-таки я не такая, как Туллия. По крайней мере я не лицемерка.

К ее великому удивлению, Корнелия рассмеялась.

— Это точно.

В следующее мгновение в атрий вбежали юная Флавия и Павлин. Лоллия тотчас усадила обоих к себе на колени и принялась раздавать звучные поцелуи. Флавия хихикала, Павлин громко выражал возмущение. Корнелия задумчиво наблюдала за этой сценой.

— Флавия, нам нужно срочно развеселить твою тетю Корнелию, — Лоллия серьезно посмотрела на дочь. — Что ты скажешь? Как ты смотришь на то, чтобы нам всем принарядиться и выйти в город? Можно было бы сходить в театр или на Марсово поле.

— В цирк! — радостно завопил Павлин.

— К дяде Парису, — предложила Флавия.

— Ну, дядя Парис — это неинтересно.

— Нет, к дяде Парису, — стояла на своем Флавия. — Он пообещал, что сделает для меня статуэтку собачки.

— Что ж, в таком случае пойдем к дяде Парису.

— А почему решает она? — обиделся Павлин.

— Потому что она девочка, а девочки привыкли, чтобы все было так, как хочется им. Твоя будущая жена поблагодарит меня, Павлин, если я еще с детства вложу в твою голову эту истину. Решено, мы едем к дяде Парису.

С этими словами Лоллия на глазах у растерянной Корнелии удалилась, чтобы самой переодеть Флавию, вместо того, чтобы знать няню. Крепко взяв во вторую руку ручонку Павлина, она повела их обоих с собой. — Да, а еще мы проведаем тетю Марцеллу, — пообещала дочери Лоллия, когда спустя десять минут они вернулись в атрий, обе в розовых нарядах. — Все будет как в старые добрые времена.

— Я бы не советовала нам заглядывать к Марцелле, — высказала свое мнение Корнелия. — Она наверняка сидит и что-то там строчит на свитках в своем таблинуме и вряд ли выкроит для нас свободную минутку.

— Что же она там строчит?

— Не знаю. Она больше ничего мне не рассказывает.

Наверно, пытается найти слова, чтобы описать новый Рим. Всякий раз выходя из дома, Корнелия с трудом узнавала город. Летом Рим обычно превращался в сонное место. Рабы неспешно шагали куда-то по своим поручениям, волы и мулы дремали под огромной раскаленной медной монетой солнечного диска, плебеи истекали потом в своих душных домах. Все, кто мог себе это позволить, устремлялись вон из города, на свои летние виллы — в Байи, Брундизий, Тиволи — где потом часами предавались безделью, сидя на прохладных террасах, лакомились виноградом и наслаждались нежными дуновениями морского ветерка. В город его жители возвращались лишь во время вольтурналий, а то и позже. И вот теперь…

Корнелия забралась в паланкин и усадила себе на колени Павлина. Рабы тотчас взяли с места привычной рысью. За розовыми шелковыми занавесками мелькали городские улицы. Дядя Парис жил в небольшом доме на дальнем конце Палатинского холма. Рим был полон людей, что вселяло какую-то неясную тревогу. Никто из патрициев не спешил уехать в свою летнюю резиденцию. Сначала всех как гром среди ясного неба поразило известие о поражении Отона. И люди не торопились уезжать, опасаясь, что кто-то воспримет их отъезд как бегство. Затем в город вошел Вителлий и, несмотря на летнюю жару, остался в Риме, чтобы поскорее ощутить себя в нем хозяином. Вместе с новым императором остались и патриции. И вот теперь летние игры, которые раньше собирали лишь горстку зрителей на самых передних местах, теперь собирали толпы. О свободных местах не было даже речи. Цирк был забит до отказа. А в императорском дворце каждую ночь шумели пиры. Как далеко было до этих пиршеств скудным угощениям Гальбы, где подавали кислое вино и весь вечер велись занудные разговоры о ценах и урожае. Не шли они ни в какое сравнение и с теми утонченными трапезами, что устраивал Отон, на которых красивые люди ночь напролет блистали умом. Это были пиры, на которых простые солдаты пили бок о бок с сенаторами, причем, что касалось выпитого вина, то сенаторы пытались не отстать от солдат. На этих пирах император хвастался тем, что ему не стыдно хлестать лошадей «синих». На этих пирах простой легионер вроде мужа Лоллии был героем дня, ибо это он силой своего оружия привел на трон императора. Это было на редкость жаркое, душное лето, и весь мир перевернулся вверх дном. Это был, как выразилась Лоллия, новый Рим… и Корнелия была отнюдь не в восторге от него.

— Юнона милостивая! — Корнелия неодобрительно огляделась по сторонам, когда они вошли в дом дяди Париса. Повсюду валялись куски мрамора, разбросаны зубила, по углам устроились рабы и вместо того, чтобы заниматься делом, чесали языками. Ни стыда ни совести.

— Дядя Парис! — с укоризной в голосе поздоровалась Корнелия, когда Лоллия распахнула двери мастерской. — Неужели Диана не следит за порядком в этом доме?

— Она занята, — рассеянно откликнулся дядя Парис, полируя наждаком кусок мрамора. Светлые волосы упали ему на глаза, но он, поглощенный работой, не обращал на них внимания. Со всех сторон его окружали лица — мраморные, каменные, глиняные. Здесь были все — и рабы, и сенаторы, и близкие родственники. — Какой-то варвар из Британии учит ее управлять колесницей. Я как-то раз видел его. Прекрасное лицо. Думаю, мне стоит высечь его в мраморе.