Доктор Черный

После обеда, выцедив через соломинку стакан освежающего «мазаграна» — вина и обычного здесь «шерри-коблер» Беляев во время рабочего дня не признавал, — он получал наконец возможность побродить с Диной по саду или посидеть возле неё на веранде, но не успевал он перекинуться с ней парою слов, как у подъезда начинал фыркать чей-нибудь автомобиль и в облаке батиста, чесучи и газа появлялась вдовушка Понсонби или кто-нибудь ещё из новых приятельниц Дины.

Появлялись безукоризненные молодые люди в белоснежных костюмах и шлемах с проборами, словно трещиной рассекавшими вместе с причёсками их аристократические черепа.

Раздавался корректнейший свист и шипенье, которого не переваривал Беляев, несмотря на то что за этот год довольно сносно успел «насобачиться» по-английски.

Насколько ухаживали за «душкой авиатором» дамы, считавшие особенно модным флиртовать с человеком, жизнь которого ежедневно висит даже не на волоске, а просто на воздухе, настолько мужчины косились на Беляева и довольно демонстративно сторонились от него.

Помилуйте!.. Редкий из этих молодых людей не мог похвастаться, по крайней мере, парою предков, державших за волосы Марию Стюарт, когда ей рубили голову, собственноручно избитых Кромвелем или имеющих права на иные равноценные заслуги.

Сами они — баронеты и лорды, будущие пэры, которых лишь невинная шалость, вроде пристрастия к покеру, пари или почерку своего папаши на векселе (By Jove! ведь герб же всё равно один и тот же и так же уважаем!), заставила совершить переход на индийском линере и вступить в ряды колониальной армии.

Местных уроженцев офицеров, отбывших обязательный учебный ценз в Англии, в этом обществе редко можно было встретить. Эти чудаки, большей частью отпрыски захудалых или разночинных семейств, сидели по своим казармам, возились с новобранцами и дрессировкой диких, норовистых, злых, как бенгальские тигры, пони. Эти, большей частью неуклюжие, загорелые, как голенище, ребята отсылались куда-нибудь на южную оконечность полуострова или в гористые дебри Непала и Бутана; здесь они не стеснялись не только говорить с чернокожими туземцами как с равными на их варварских наречиях, но ходили даже босиком по примеру своих солдат, по целым неделям не отдирали от щиколоток и голеней впившихся в ноги при переходах через болота местных маленьких, но жёстких пиявок и, наконец, возвращались в Бенарес или в Калькутту в таком виде, что людям порядочного общества оставалось лишь с ужасом таращить на них глаза.

И вдруг в обществе не этих одичавших чудаков, а представителей самого, что называется, «high-life», появляется на правах своего человека какой-то там… авиатор!

Но позвольте! Что же, собственно, это понятие собой представляет? Звание? Учёная степень? Чин?.. Ничего подобного! Авиатором может быть любой слесарь, механик, приказчик. Никакого ценза не требуется. Да и, по существу, разве не всё равно, авиатор или, скажем, мой Джимми, которому я закатил оплеуху не дальше как вчера за то, что он не догадался разбудить меня, когда я заснул в автомобиле по дороге из офицерского собрания и наткнулся прямо на дивизионного командира, обратившего внимание на мою живописную позу… Разумеется — это почти одно и то же…

Шофёр и больше ничего! И извольте вот здороваться с ним за руку, справляться о здоровье, о погоде, передавать ему хлеб за столом, ему, мать которого, наверное, торгует омарами и селёдками где-нибудь в самом грязном углу Монмартра… Понимаю, если бы он был спортсмен, просто спортсмен, который свёртывает шею для собственного удовольствия, а призы проигрывает в покер или… гм… просто отдаёт взаймы на неопределённое время случайно очутившемуся в нужде товарищу из такого же хорошего общества! Это — другое дело. Но авиатор, накапливающий призы, зарабатывающий полётами деньги! Фи! Schoking!.. На его полёты можно смотреть, у него можно учиться, но поддерживать с ним знакомство…

Всё это на самом деле, разумеется, не выражалось не только словом, но даже взглядом. Но эти безукоризненно вежливые улыбки и рукопожатия, эта снисходительная поспешность, с которой молодые аристократы переходили с Беляевым на французский язык, подчёркивавшая их уверенность, что модный parvenu [20] не может владеть в совершенстве английским, — всё это так действовало на Беляева, что он благодарил Бога, когда в калитке показывалась угрюмая фигура длинного Билля, молчаливым кивком дававшего ему понять, что автомобиль готов и пора на аэродром, на вечернюю тренировку.

20

выскочка (франц.).

Вечером легче леталось, было свежее и тише. Но это же учитывали многочисленные любители авиации обоего пола, и лётчикам приходилось выдерживать в ангарах настоящие осады от желающих испытать «захватывающие впечатления» и пристававших с просьбами «покатать» их пассажирами.

Вечером, как раз накануне официального начала состязаний, у Беляева чуть не вышло открытого столкновения с одним из наиболее корректных и в то же время самых ненавистных ему посетителей сметанинского дома, лейтенантом Саммерсом.

Он не мог не заметить, что невозмутимый с виду англичанин относится к Дине с тем особым вниманием, которое у всех национальностей сопровождает так называемые серьёзные намерения.

За эти три дня он не раз ловил со стороны Саммерса такие взгляды по адресу Дины, которые заставили его самого глядеть на безукоризненного лейтенанта с выражением, мало уступавшим, пожалуй, тому, с которым он рассматривал при свете фонаря во время оно физиономию эстонца Янсона, когда тот обработал его в трюме «Лавенсари».

И, что хуже всего, Беляеву казалось почти очевидным особое внимание самой Дины к молодому англичанину. А когда авиатор узнал из разговора, мельком, что Саммерс один из главных пайщиков предприятий Сметанина, человек, для офицера колониальной армии, исключительно богатый, подозрение его обратилось в уверенность и антипатия — в настоящую ненависть.

В этот вечер лейтенант, совершенно искренно игнорировавший чувства и отношения к его особе со стороны «какого-то механика», довольно благодушно сделал какое-то замечание по поводу технического определения Беляевым электрической индукции, показавшегося ему неправильным с научной точки зрения.

Беляев настаивал на своём определении.

Лорд Саммерс удивлённо поднял брови и, помолчав, в корректнейшей форме «позволил себе» заметить, что он, лорд Саммерс, лейтенант армии Его Величества, имеет честь быть уверенным в том, что он говорит правильно.

— Иметь убеждения не такая уж честь! — с открытой иронией возразил Беляев, чувствовавший всю резкость такого ответа, но не желавший и не имевший сил сдерживаться. — Важно качество этих убеждений.

Лорд Саммерс ещё выше поднял брови и, помолчав ещё больше, «осмелился заметить» представителю «уважаемой нации», что у них, в Англии, солидность утверждения принято прежде всего измерять научной подготовкой утверждающего.

— Но ведь вы же не инженер и не физик? — настаивал Беляев.

— Даже… не механик! — вежливо, с тончайшей иронией добавил лорд.

— Вот видите, — сказал Беляев, не подозревавший всей соли ответа. — А берётесь судить о вопросах чисто научных, да ещё специальных!

— Для которых, по вашему мнению, вполне достаточно теоретических познаний… слесаря! — мягко осведомился англичанин.

— Нет, слесаря, пожалуй, мало… — ответил спокойно Беляев, начинавший наконец понимать, что офицер сам намеревается вызвать его на ссору.