Доктор Есениус

Причин было много. Своей столицей Матиаш сделал Вену, и этот выбор отражался на всем. В Праге протестанты представляла немалую силу и поэтому занимали многие значительные должности при императорском дворе. Вена была городом строго католическим, и протестанту трудно было получить значительный пост. Есениус чувствовал это по себе.

Подлинным личным врачом императора был итальянец Риччи, Есениус лишь считался им.

— Не печалься об этом, Иоганн, — утешала его Мария. — Ведь и в Праге первым личным врачом покойного императора Рудольфа был Гваринониус. И это не мучило тебя.

— Дело вовсе не в том, первый я или второй врач императора. Просто здесь со мной порой обращаются так, как будто я и вовсе не врач.

— Порой, — примирительно ответила Мария. — Значит, не всегда. Вспомни о твоем выступлении на суде по делу Гофбауэра. Меня при этом не было, но я могу представить себе, как великолепно это должно было выглядеть. И университет признал тебя и ценит…

— Но при дворе ведут себя так, как будто не знают о моем существовании! — выговорил наконец Есениус. Эта несправедливость больше всего донимала его. — Если бы мне, по крайней мере, вовремя платили.

Мария попыталась использовать недовольство мужа для того, чтобы предложить ему план, который она вынашивала уже долго:

— А не лучше ли нам, Иоганн, вернуться в Прагу?

До сих пор она не решалась задать ему этот вопрос. Но теперь, увидев, как изводят его все эти неприятности, она решилась.

Он подошел к ней, положил ей руки на плечи и ответил с улыбкой:

— Ты шутишь, Мария?

— Я серьезно, Иоганн, — тихо возразила она. — В Праге нам было лучше, и, если мы вернемся туда, нам снова будет хорошо.

Она заметила, как тень прошла по его лицу.

— В Праге нет императорского двора, там я буду лишь обычным врачом, как десятки других. А тут все же личный врач императора. Неужели мне добровольно возвращаться к тому, с чего я начал? Нет, Мария, ты не можешь требовать от меня такого.

Ее глаза угасли. Она не предполагала встретиться с таким страстным сопротивлением. Как он тщеславен, если из-за пустой гордости готов сносить любые обиды! Значит, все те уроки, что уже дала ему жизнь, были недостаточны?

— Что же ты собираешься делать, Иоганн? — грустно спросила Мария. — Ты и дальше будешь сносить все несправедливости и обиды?

— Нет, и именно поэтому я не уеду из Вены. Это было бы трусостью. Я буду бороться! Не так-то им легко будет со мной справиться.

— Бороться, Иоганн? С кем? С императором?

— Не с императором, а с людьми, которые пытаются очернить меня перед императором, которые становятся у меня на дороге.

Но он не убедил Марию. Она покачала головой и так же мирно сказала:

— Интриги не победить личными качествами. Оружие, которым ты обладаешь как врач, недостаточно против оружия, которым сражаются в придворных кругах.

— Я буду бороться не только как врач, но и как дворянин, — ответил он самоуверенно.

— Что ты имеешь в виду, Иоганн?

— Я напишу панегирик императору.

Она вздрогнула:

— Ты уже написал один панегирик императору! — Ее голос зазвенел, лицо покрылось румянцем.

— Да, год назад, когда Матиаш короновался чешским короной, я написал поздравительную речь. Император весьма благосклонно высказался о ней и поблагодари меня.

— Но он не стал к тебе благосклоннее, и все осталось по-старому.

— Потому что меня оговорили его советники. Панегирик, который я напишу теперь, я посвящу императрице Анне. Если она будет на моей стороне, интриги всех императорских советников ни к чему не приведут. Разве не блестящая мысль? — У него загорелись глаза.

Но Мария смотрела на мужа, как будто открыла в нем новую черту.

— Ну скажи, разве не отличная мысль? — повторил он, смущенный ее долгим молчанием.

Мария старалась говорить спокойно, но красные пятна на ее бледном лице и тонкой шее свидетельствовали о глубоком волнении.

— Мне не нравится это, Иоганн, — ответила наконец она принужденно. — Помнишь, что сказал Кеплер? Никогда не забывай, что ты врач. Будь всегда и прежде всего врачом.

Мария не отговорила Есениуса. Он написал панегирик о потомстве Фердинанда I и Максимилиана II, причем больше всего хвалил Матиаша. Немало возвышенных слов было посвящено и императрице Анне, которую он сравнивал со славной византийской императрицей Теодорой.

Когда Есениус после выхода книги прочел Марии посвящение, он весело спросил жену:

— Как тебе это нравится? Красиво я написал?

Ей не хотелось портить его радость. Она знала, каких волнений и надежд стоит ему издание каждой новой книги, поэтому ответила кратко:

— Красиво.

Он заметил, как холодно и безучастно она сказала это.

— Нет, скажи откровенно, что ты об этом думаешь?

— Что я могу тебе сказать? Это красиво, но… это неправда.

Даже и эти ее слова не убедили его. Он считал, что она несправедлива к нему, и объяснял это ухудшением ее здоровья.

Она уже из Праги приехала похудевшая, побледневшая, с выражением усталости в глазах.

В последнее время состояние Марии ухудшилось. Хотя она делала над собой героические усилия, по лицу было видно, как она страдает, и внешние признаки болезни скрыть она не могла.

Есениус стал замечать, что жена не ест вместе с ним.

— Почему ты не ешь? — спрашивал он озабоченно.

— Я поела, — отвечала она. — Не дождалась тебя…

Однажды в кухне он нашел тарелку с недоеденной овсяной кашей. Это и была ее еда.

Подозрение, которое было сначала робким, как первый удар цыпленка по скорлупе яйца, начало расти. Страшное предчувствие набросило на его жизнь мрачную тень.

Он пригласил на консультацию доктора Риччи.

Итальянский доктор подтвердил его диагноз.

— Рак желудка, вы были правы, — сказал он в прихожей тихо, чтобы больная не услышала.

Хотя Есениус и сам точно знал ход этой ужасной болезни, он спросил у своего коллеги, как непосвященный, который ждет хоть какого-то утешения: