Доктор Сакс
Шрифт:
Но Доктор Сакс стоял у Парапета, щерясь вниз с безумным хохотом, — плащи его опять были черны, а вся фигура полутаилась в сумраке. «Ах жрецы сокрытой Гефсимании, — орал он. — Ох расплавленный мир челюсто-пламеней, сочащихся слюной свинца — Питтсбургские Сталелитейни Рая — небеса на земле, земли, пока не сдохнешь — Закон всемогущ, как говорили в Монтане — но очи старого Доктора Сакса и впрямь зрят кошмарную мерзопакость львинозевного говна и пистолетележной кровищи, что плавает в этой дикой среде, где Змей осуществил свое бытие и пьет за все что тут уж близ — Спаситель на Небеси! Приидь и вознеси мя —»
Похоже, он бредил и был невнятен даже мне.
Все стражники и Придворные, кто миг назад пререкались из-за ареста Амадея Барокка, ныне затерялись в завихрени собственных толп, меня поразили масштабы и численность Злоистской Колонии Колдуна.
Затем я услыхал отчаянные вопли тысяч гномов в невероятно громадном погребе под Замком, в подвале до того огромном, до того наполненном домовинами,
Парапет вздыбился выше, еще немного — и сам себя заглотит, летели скальные обломки, и пыль, и песок, Доктор Сакс достал свои присоски и вскарабкался по отвесной стене Парапета, и с воем подступил к самому краю.
Я увидел обезумевшего разочарованного кукловода с длинными черными ногами — он бежал под падающими валунами. «Должно быть, много правды в том, что сказал Доктор Сакс, если это он стоял в дверях Замка, бия поясные поклоны», — сказал я себе в помраченности. Воаз-мл. поднялся выше, вскарабкавшись по нескольким балконам: он был в безопасности — сидел на другом парапете со старым усохшим Колдуном и его белыми волосами. Восходящий из Провала поток воздуха ставил им волосы дыбом, они как бы пламенели.
Доктор Сакс в ярости орал: «А теперь вы узнаете, что Великий Всесветный Змей лежит, свернувшись кольцами под этим Замком и под Змеиным Холмом, местом моего рожденья, в сотню миль длиной громаднейшей извилиной дотягиваясь до самых кишок и могилы земной, и все акты жизни [120] по дюйму, по дюйму, дюйму в час тянулся вверх, вверх, к солнцу, из невыразимых центральных темных глубин, в кои изначально был свергнут — а теперь возвращается, и лишь пять или четыре минуты до того, как он проломит корку земную еще раз и явится выдавленным прыщом зла, полной пылающей пылкой яростью дракона на золотые солнечные светы воскресного утра, когда колокола людские трезвонят по всей округе, возвращается проползти по земле тропою огненной, разрушительной и склизкой, дабы горизонты почернели от его громадного горизонтального поползновенья. Йях, безумный усохший колдун, что фальмигирует вокруг Си — знаменитого ебокружева истории, — вернись из отвратительной могилы собрать вампиров, гномов, и пауков, и комитеты экклезиастов черной мессы, и оборотней души, стремящихся снова уничтожить злом человечество, окончательным злом, — Йяаах, изверг грязных костров —»
120
Аллюзия на «семь актов жизни» (Уильям Шекспир. «Как вам это нравится», акт 2, сц. 7, пер. В. Левика).
Гномы под низом начали выползать из Провала группами, словно тараканы, сбегающие из горячей печи — годы труда, кошмарной надсады на тайных баржах и крошечных землетачках в подземельях Старого Быстроводного Мерримака — все это сейчас взрывалось им прямо в рожу.
Теперь как никогда видел я, что в Замке бессчетное число уровней, миллионы свечей держались в руках каждым гномом порознь, и конца-края им не видать, а разнообразные уровни над парапетом, на которых стояли ряды черноблаченных фигур безумной и злокозненной церкви Колдуна, еретики в черном дыму, на других уровнях были женщины с жидкими волосьями дыбом, на третьих пауки со смешными глазами, которые глядели вниз почти по-человечьи, — вся эта обезумевшая галерея покачивалась в одержимом мраке. Происходило там и то, чего я не мог постичь, какой-то огромный оползень, вешалка с болтающимися галстуками — все вместе невообразимая катавасия. Всего в одном уровне над парапетом, где мы были, я увидел, что мимо плывет лодка, и в ней сидят люди в удобных креслах под настольными лампами, беседуют. И они понятия не имели, что творится под ними. Будто старухи, что покачивались на крылечке в Новой Англии, которые даже не представляют, что эта чертова штука под землей, безмятежно почитывают «Новоанглийские вести». Я же видел все, видел цветного привратника, что опустошал наши пепельницы, потом ныкался и хлебал из бутылки в заднем кармане, и скрывался за распашными дверьми. Он не ведал, где он. Дальше я видел дальние парапеты — так далеко и до того высоко, что сомневаюсь, могли бы люди настолько вверху разглядеть Змея настолько внизу, либо же вообще увидеть хоть что-то, кроме мари, а может, они с такой огромной высоты могли лучше меня опознать голову Змея — Интересно, что население Лоуэлла раньше считало Замок заброшенным — Я посмотрел вдаль залы и другого края не разглядел, разве что смутные шевеленья, вроде парадов в Индии, что подносят благовонья Колдуну — Я воззвал к Доктору Саксу: «Это ли есть Всесветный Замок?»
«Он подобает всесветному змею, да, — ответил тот, — Сын мой, это судный день».
«Но я же только встал на песчаный откос — Не желал я никакого СУДНОГО ДНЯ!» Все остальное завибрировало, когда я произнес эти слова, — мне хотелось ухватиться за накидку Доктора Сакса, спрятаться, но он вознесся на парапет, ярясь и размахивая руками в адских пламенах.
Я видел иные тяжкие труды, и свет ярчал. Лицо Колдуна бледнело, пока он молился в важный миг, руки раскинуты, обнажая невероятно
костлявые запястья и восковые ручки-палочки, тряские от лихорадки.Я услышал слово «заря», и раздался грохот, и в боку выпирающего парапета возникла громадная расщелина. И Рев овладел всем, громады камней посыпались с крыши Замка в Провал, поражая Змея. Доктор Сакс воспрянул от своего страдальческого крика: «Камни разъярят его! О Колдун, Идиот, Дурень, Царь!» — вопил он.
«О Доктор Сакс, — слабо приветствовал Колдун с другого края Провала. — Бедный несчастный Грустец, ползи вокруг, неужто со своими идеюшками о том и сём и о судьбе не веришь ты, что сны сбываются — Агонии безумца!»
«О Колдун», — отвечал Сакс — поднялся рев сильнее, ныне агонизирующий. «Колдун, Колдун, может, и так — но помню я… про сон малых младенцев… в курчавых их кроватках… и про ягнячьи мысли их — о том, что так далеко от змей — о чем-то столь сладком, столь пуховом —» И Великий Змей воссылал крики свои. И пар шипел и клубился из Провала. «— О чем-то столь ангельском — о чем-то чем-то чем-то!» Сакс вопил в пару — Я видел его безумные красные глаза, просверк пузырька в его руке.
Вдруг он расставил ноги пошире и распахнул объятья, и возопил: «Бог предлагает человеку в своей раскрытой длани плодотворную любовь, что как голубок, приюченную». Смятенья вспыхнули, узилища Голубистов возверглись, Голубисты зароились вокруг парапета, молясь Голубкам — В Саксе узрели они своего безумного освободителя, своего чокнутого героя — они услышали его слова. Ликованье! Усмешки ниспустились от Колдуна и его людей. Все цеплялись за что-то теперь, раз билась земля.
«Что же сейчас делают бедные лоуэлльцы!» — простонал я — «Должно быть, пожарную тревогу играют от Лоренса до самого Нэшуа, перепуганы, должно быть, до усера», — думал я. «Ох Господи, я и не ведал, что такое с миром может быть». Я оперся о камень, Провал зиял подо мной, я заглянул вниз узреть свой ужас, своего мучителя, своего безумноликого демона, отражение меня.
Вот так Всесветный Замок Озмеился.
Ибо тогда я начал смотреть, я сказал себе: «Это есть Змей», — и когда сознание того факта, что это змей, одолело меня и я поглядел на два громадных озера его глаз, я обнаружил, что гляжу в ужас, в пустоту, я понял, что гляжу во Тьму, я понял, что гляжу В ЭТО, Я ПОНЯЛ, ЧТО меня туда тянет. Змей явился за мной!! И я начал осознавать, что медленно, как дальний оползень с громаднейшей горы, вижу я не что-то, а вялый злокозненный чудовищный всплеск его зеленого языка и Яда. Со всех сторон возвысились визги. Замок Загрохотал.
«Ах Великая Мощь Святого Солнца, — воззвал Сакс, — изничтожь своего Палалаконуха тайными своими деяньями» — И Он протянул свой пузырек Змею. Я вижу, как схватываются его персты, когда он принимается сжимать. Вдруг он пошатнулся — будто ослабнув, он качнулся в забытьи и весь осел в бедном своем саване… затем порошки, что немедленно вспыхнули прекрасным взрывом синей дымки, огромно! хлопнули большим синим конусом пламени и опали ливнем облаков из частиц в сияющий красный провал. Вскоре весь провал уже кипел зеленой яростью. Его порошки были весьма мощны, его pippiones принесли крепкие листья в хрупких палочках костей. Змей, похоже, содрогнулся и застонал в узилище своего провала, мир опрокинулся вверх тормашками — Сакс пропал из виду одним большим взрывком. Взор моих глаз отлетел к звездам в потолке Замка, у которых была собственная ночь средь бела дня. С сокрушенным сердцем видел я идеально чистые мягкоблака небес, сидевшие в своих голубых загонах обычного воскресного утра, — раннеутренние облака, в Роузмонте юный Фредди Дьюб еще даже не встал истратить день свой на продажу фруктов и овощей за городом, сестры его даже еще не смахнули крошки раннепричастного завтрака, куры стояли на Смешилках на крыльце, молоко еще оставалось в бутылке — Птицы пели лютнями в роузмонтских деревах, ни малейшего понятия о том ужасе, коим был я, темном и глубоком за теплыми крышами. Меня великой дугой повлекло сквозь все мое пространство. Я поднялся и побежал что было мочи, и упал, лишь когда устал, а не когда содрогнулась земля. Обернулся я только на громадный вопящий клик вырытых клаксонов — то Змей восстал Вблизи.
И тут Замок рухнул. А оттуда вознеслась горная громада змеиной головы, что медленно сочилась из земли, словно гигантский червь из яблока, но с огромным облизывающимся зеленым языком, который плевался огнями, большими, как факелы огромнейших на всем белом свете нефтеперегонок… Медленно, громадно выгромождаясь, с Замком, ссыпающимся с его чешуй, как сами чешуи — Со всех сторон, я видел, по воздуху летали мелкие людишки и летучие мышки, и кружили орлы, и были шум и смятенье, ливни шума, все падало, и пыль. Граф Кондю лежал в своем ящике, его пронзали до самой Вечности в углях Провала, куда он и десять тысяч гномов падали очертя голову со стоном — с Барокком, Эспириту, Воазом-мл., Хлопснехой, Ла Контессой, Чудищем Блуком, другими без имени и без счета — Старый Воаз сбежал к реке, заарканил кусок плавучего чего-то, что замыкало ряды потопа, но очень медленно и глубоко утащило его в реку — ему не посчастливилось, он привязался вервием за пояс — никто не знает, почему, что это было — Прах восстаний, темный мир —