Долгая мелодия саксофона
Шрифт:
– Нет. Никогда не любил футбол. Сам не умел играть, поэтому никогда его не смотрю.
– А я помню вашу работу «Футбольный мяч». Я был тогда на открытии выставки. Глина, стекло, металл. Футбольный мяч – шар, шар – наша планета Земля… С одного бока мяч разорван очень сильным ударом футболиста – и там, внутри, маленький, еще не родившийся, человек в утробе матери, и горит лампочка от фонарика. Я помню вас тогда на выставке молодым, веселым, творческие планы вас распирали, и вы о них говорили, говорили… Говорили так увлекательно, что вокруг вас собралась вся публика выставки, и вы выглядели очень счастливым человеком, очень счастливым человеком. И почти все собравшиеся люди знали, что они такими счастливыми в своей жизни не будут никогда. Вы терпеливо раздавали автографы и всем улыбались… И все улыбались вам.
– А на следующий день выставки кто-то нечаянно качнул этот мяч, он покатился и разбился. И все собрались смотреть на осколки мяча, горящую лампочку и появившегося кудрявого младенца. И все с тревогой смотрели на это… И никто не знал, что надо делать. Да, шар еще можно было склеить… И тогда одна зрительница-старушка, испугавшись, что все это сейчас выкинут в мусор,
– Жаль. Я тогда на выставке был подростком, и у меня не было фотоаппарата. Всегда хотел сфотографировать этот ваш «Футбольный мяч» с разных сторон: футбольный мяч, наша планета Земля, маленький человек в утробе матери. Человек, жизнь, игра. Аркадий Владимирович, всегда хотелось вас назвать своим другом…
– Называй.
Они выпили вина, Аркадий Владимирович взял гитару, и они, не сговариваясь, выразительно, артистично и очень душевно запели:
Выхожу один я на дорогу;Сквозь туман кремнистый путь блестит;Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,И звезда с звездою говорит.В небесах торжественно и чудно!Спит земля в сиянье голубом…Что же мне так больно и так трудно?Жду ль чего? Жалею ли о чем?Уж не жду от жизни ничего я,И не жаль мне прошлого ничуть;Я ищу свободы и покоя!Я б хотел забыться и заснуть!Но не тем холодным сном могилы…Я б желал навеки так заснуть,Чтоб в груди дремали жизни силы,Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,Про любовь мне сладкий голос пел,Надо мной чтоб, вечно зеленея,Темный дуб склонился и шумел.– Сегодня ночью спал на стоге сена. Хотел сфотографировать красивый мост на рассвете… Ах, как светила луна!.. И я ее много фотографировал: в отражении реки, в отражении старого колодца, у себя на руке, над полем, над лесом… Потом просто лежал на стоге сена и смотрел на нее. И сколько всего вспомнил… Почему в памяти остается одно, а другого как будто и не было. Наверное, надо чаще рассказывать другим про себя… И проживать свою жизнь еще раз и еще раз… И тогда не забудешь это до своей смерти. А жизнь должна катиться дальше, дальше… Легче, быстрее, вернее…
Наступила долгая пауза, во время которой два друга выпили еще по два совсем маленьких стаканчика вина и даже станцевали синхронно под саксофон. Они привыкали друг к другу. Они наполняли себя новым другом, которого давно хотели иметь. И Аркадий Владимирович почувствовал, что он должен рассказать своему новому, умному другу что-то очень значительное из своей жизни. Рассказать красиво, артистично, в лицах, с комментариями… Он даже знал наверняка, что в конце своего рассказа сможет сегодня найти философский ответ на вопрос: так что же такое его жизнь, для чего и почему она проживается именно так?.. Ему, художнику, сегодня все казалось особенно красивым: небо с редкими, но объемными и тяжелыми облаками, река, заросшая кустарником, выжженные солнцем разноцветные поля с оврагами и голубой лес на горизонте. Этакий простор, над которым можно было и хотелось летать вместе с кем-нибудь. Он хотел сегодня быть только адвокатом у самого себя: потому что дожил до этих лет, потому что восхищается всем вокруг. «Присяжных» он усадил за длинный стол перед балюстрадой и сам принес им несколько бутылок очень красного вина. Раиса Юрьевна, повар Славик, Сергей и Роман с большим интересом были готовы выслушать его «покаянную речь»…
– Однажды мы, скульпторы трех городов, решили провести выставку-конкурс «Моя Муза» на лучшую работу. Все были женаты, и я как раз недавно нашел себе жену Нину. Поэтому взялся с восторгом творца за очень желанную работу. Мне самому было интересно увидеть свою Музу. Нина с большим желанием позировала мне. Моя скульптура называлась «У моря»: женщина стоит у воды и восхищается морем, и через мгновение она бросится в его объятия!.. В объятия моря! И оно поглотит ее целиком на какое-то время… А зритель восхищается ею, он обходит скульптуру один раз, другой, третий – и он просит ее чуть повременить, дать ему еще минуту полюбоваться ею. Прекрасный цвет глины – она как бы светилась изнутри. Прошел месяц, другой, третий… И я сам стал восхищаться своею работой! Я каждый раз не сразу мог приступить к работе, я обходил ее несколько раз, я восхищался ею и собой… Пока какая-нибудь недоработанная деталь вынуждала меня дотронуться до нее, и тогда я опять несколько часов подряд работал над нею! О, прекрасная моя Муза!.. Да только эта моя Муза в глине не похожа на мою жену Нину. Хотя соблюдены все основные пропорции, портретное сходство… Я ее лепил более изящной, более трепетной, более грациозной… Думал, пусть сначала появится Муза, а потом я кое-где добавлю глины, кое-что упрощу – и получится Нина. Время шло, я все так же любовался скульптурой, я все так же трепетно дорабатывал все детали… И вдруг я понял, что не смогу править свою Музу. Я брал в руки глину и подолгу стоял у скульптуры… И мне было жалко менять в ней что-то. Я не мог в ней ничего изменить. И я клал обратно разогретую своими руками глину назад в большой холодный ком. Я каждый день откладывал на завтра править Музу. Надо было на что-то решаться. Нина стояла передо мной с кулаками, а я лепил грациозно расставленные пальчики, которые вот только что играли на флейте у моря, под шум легких волн, бьющихся о гладкие морские камушки… Нина просто стояла у моря, а моя Муза уже отрывалась от земли, чтобы бежать по волнам. Нина опиралась на швабру,
а моя Муза как бы взмахивала крылами… На выставку все пришли с женами, Музами, как и договаривались. Жены стояли рядом со своими скульптурами и угощали всех своими вином и закуской. Ах, как хорошо было: все смеялись, шутили, в этот день все еще раз перезнакомились со старыми и новыми женами своих друзей, все делали друг другу комплименты, пили вино и не пьянели… А я Нину на выставку не взял. Но возле моей Музы стояла толпа народу, и все пили вино, налитое другими музами. И я стал победителем. И мою скульптуру «У моря» потом всегда просили привозить на все выставки.– Очень интересная история. Я видел только на картинке эту скульптуру. Выпьем!
Все выпили.
– Нет. Интересная история только начинается. О прошедшей выставке Нине рассказали по телефону в тот же день со всеми деталями. Рассказчики смеялись и плакали, поздравляли ее и издевались над ней. Ей желали быть терпеливой и бежать от меня сразу и далеко! Она плакала, ругалась со мной. Ругала меня за то, что мы не пара!.. Что ей все давно говорили: «Он тебе не пара! Деревенская девчонка и избалованный прессой и наградами скульптор. Ха-ха»! А потом она пошла в выставочный зал и просидела там всю ночь возле своей скульптуры. Утром уже бежала по спортивной тропе… Днем записалась в гимнастический зал к старой, очень строгой, но когда-то известной балерине Большого театра на индивидуальные занятия. Превратила спальню в спортзал. И через год она стояла рядом с «Музой», и два моих друга, скульптора-собутыльника, не смогли найти между ними никаких различий.
После долгой паузы попугай первым начал шуметь. И все сразу заговорили: «И вы в нее влюбились по-настоящему?! Ха-ха-ха! Лучшего вина за настоящую любовь! – и Роман стал откупоривать высокую бутылку вина и разливать вино в чаши. – За любовь! За настоящую любовь»! Аркадий Владимирович всех успокоил и усадил на свои места. И все выпили вина.
– А через два года я посадил ее у окна и начал лепить… С Вольтером в одной руке и с маленьким полевым цветком в другой руке, а на круглом, маленьком столе перед ней лежали три томика: Сократ, Платон и Аристотель. До этого я несколько раз начинал лепить Сократа в полный рост, но все время откладывал на потом – он постепенно становился похожим на меня. Я боялся начать разгадывать эту тайну и разгадать ее… Я почему-то этого тогда боялся. Да разве может кто-то разгадать все тайны жизни на земле или даже одну тайну?! А я ведь никогда ничего не боялся. Она с огромным интересом позировала мне и смотрела, какой красивой она получается. Она думала, что я ей каждый раз даю в руки первую попавшуюся книгу… Не книга главное, а она: красивая, изящная, жизнерадостная, умный взгляд – чуть-чуть над всеми и куда-то вдаль. Сократ, Платон и Аристотель были на греческом языке и своими корешками обращены были к зрителю, и на них лежал чистый лист бумаги с цветком и карандашом. Она себе нравилась. Она себе очень нравилась…
Она была очень похожа! Она восхищалась собой! После каждого сеанса она приносила большое зеркало и скрупулезно сверяла все. Она танцевала вокруг станка со скульптурой! Она танцевала перед большим зеркалом… И с нетерпением ждала открытия выставки. Она очень хотела, чтоб ее все увидели такой красивой с книгой в руках. По ее просьбе я даже надел на голову скульптуры легкий венок из тонких полевых цветов, и они очень органично вплелись в волосы. Она позвала на выставку всех своих знакомых и обязала своих знакомых привести на выставку всех своих знакомых. И вот этот день настал. На выставке все окружили их: скульптуру отдельно и Нину отдельно. Потом ее подвели к скульптуре, и все стали восхищаться обеими и сравнивать, и каждый выбирал и объяснял, почему он выбирает ее… И запутывался под общий смех. А после нескольких выпитых стаканов вина некоторые перешли на латынь и стали говорить о вечных философских вопросах так, будто все эти вопросы надо решить обязательно к завтрашнему утру у этой скульптуры. Два философа дрались по-настоящему и чуть не повалили скульптуру, которую я предусмотрительно привязал проволокой… Они продолжили свой многолетний спор и просили Нину рассудить их и доказать оппоненту свою неправоту. И Нина в тот день впервые выпила много вина, потому что на все эти философские вопросы у нее находился только один ответ на латыни: «In vino veritas». Ха-ха-ха. Истина в вине! Получился настоящий философский праздник. Так говорили потом.
Все долго в тишине смотрели на поля, леса, дорогу…
– А на следующий день она прочла Вольтера…
– А на следующий день она прочла Вольтера, которого держала в руках на одной и той же странице шесть месяцев. И он ей, к моему удивлению, дался легко. Потом она решила все прочесть за год, чтоб ответить на вопросы, которые ей задавали на открытии выставки. Ходила в библиотеку, смотрела и слушала даже по ночам записи лекций по древнегреческой философии… Мы начали звать домой на чай тех философов-драчунов… Она с ними даже начала спорить… И потом попросилась съездить в Грецию посидеть на камнях-ступенях, по которым ходил Сократ… Пофилософствовать на тех камнях, на которых Сократ с Платоном пили разбавленное водой вино… Вот всегда мечтал слепить Луну и Солнце… Две человеческие головы, а зритель стоит между ними… И его голова – третья… И действие это происходит много тысяч лет тому назад… А во дворе я тогда лепил русалку. И вот ночью я вышел в сад и подошел к своей русалке…
– Аркадий Владимирович, но вы отвлеклись. Нина теперь преподает философию в университете? Ха-ха-ха! И все студенты влюбляются в нее?!
– Нина из Греции не вернулась. Она вот уже десять лет живет там. Оказалось, что Греция – ее страна. Она умеет очень красиво стоять у моря. Она всегда с собой носит томики Сократа, Платона и Аристотеля на греческом языке. И в этих томиках очень много закладок – на все случаи жизни… Говорят, что когда она первый раз встала у моря, то сбежался весь берег фотографировать ее. Она уже два раза была замужем за очень богатыми людьми. У нее в Греции большой, красивый, хороший дом. У нее двое сыновей, от первого и от второго мужа… А мы с ней тогда так и не расписались. У меня все не было времени, хотя она очень часто примеряла передо мной свадебное платье и дергала меня за рукав рабочей куртки: «Когда мы пойдем расписываться»?