Долгий сон

— Глядите, чтоб у вас глаза повылазили, — пробормотал он.

— Не надо, Пуп, не обращай внимания.

Передняя машина проехала вперед, он двинулся следом и стал рядом с белым мужчиной, сидящим в «форде». Мужчина с любопытством высунул из окна голову, и на миг, точно из полузабытого сна, перед Пупом возникло видение: окровавленное лицо белого, которого в далекий летний день придавил к земле в придорожном лесу опрокинувшийся «олдсмобил», — он в упор, не мигая, ответил на взгляд белого мужчины, сидящего в «форде», и видение растаяло.

— Откуда едете? — бесцеремонно спросил белый.

— Из Китая! — презрительно бросил ему Рыбий Пуп и, не дожидаясь, пока он опомнится, рванул вперед.

— Ловко отбрил! — смеясь, крикнула ему Глэдис.

Проклятье… Что тут смешного, черт подери! Неужели ей непонятно, что этот белый хотел установить, вправе ли он вмешаться, поднять на него толпу? Неужели она не знает, что черному достаточно проехать в машине рядом с женщиной такого цвета, как она, чтобы его могли убить? Или для нее это все детские забавы? Надо, видимо, просветить ее кое в чем, растолковать ей, каков счет в поединке черных и белых. Они мчались сейчас по окраине города, мимо зеленых газонов, на которых виднелись особняки белых богачей.

— Заедем к Генри, выпьем чего-нибудь, — предложил он.

— Давай, — сказала Глэдис.

Генри содержал самый известный в Черном поясе бар, но в этот предвечерний час там было почти безлюдно. Они сели за столик в углу. Рыбий Пуп посмотрел на свою спутницу. Он собирался взять эту женщину целиком на свое попечение, однако придется на многое открыть ей глаза, придется заглянуть ей в душу и выяснить, как она все-таки смотрит на отношения между белыми и черными. Может ли быть, чтобы она не знала, что он должен испытывать? Чтоб не догадывалась? Или знать-то знает, да не придает значения?

— Глэдис, как ты смотришь на белых?

— О чем это ты?

— По-моему, я тебя ясно спросил…

— Пуп, они — белые,и больше ничего, — ответила она искренне.

В эту минуту ему открылось, что, в сущности, он, чернокожий, по образу мыслей стоит ближе к белым, чем когда-либо будет стоять она, хотя она и белей его по цвету кожи. Глэдис недоставало воображения, чтобы подойти к себе, к жизни, которую она ведет, с теми мерками, какие применяют к черным белые люди, какие они применили на деле по отношению к нему, — мерками, которые ему хорошо известны. В нем все восставало против того, чтобы белые расценивали его по этим меркам, их отношение порождало в нем мучительное чувство собственной неполноценности, и, чтобы доказать себе и им, что он не хуже их, он вынужден был стремиться стать таким же, как они. А между тем в самих его усилиях уподобиться белым уже таился подвох, ибо, чтобы подняться над своим положением, он должен был сперва признать и принять, что это положение существа неполноценного, низшего. Поразительно, что Глэдис ничего этого не чувствует и не сознает. По складу ума она в известном смысле куда ближе к черным,чем он, хоть внешне и похожа на белую! Он задумчиво поглядел в открытую дверь бара на улицу, где с треском взрывались шутихи и волновался под горячим дуновением ветерка американский флаг.

— Не случалось, чтоб тебя белые когда-нибудь обидели? — спросил он ее.

— Да нет. Что ты все волнуешься, Пуп?

Он остолбенел. Вся жизнь ее теперь и прежде — сплошная вереница смертельных обид, нанесенных белыми, а она преспокойно говорит: «Нет!» Это она-то никогда не видела обид от белых, она — рожденная вне брака полубелая проститутка, сама родившая вне брака полубелую дочь, которой, скорей всего, тоже суждено, когда она вырастет, родить такую же, как она, полубелую девочку, и эта девочка вырастет и тоже станет проституткой! Может быть, Глэдис просто не знает, что называется обидой? Может, ей кажется, что просто ей не повезло, а так, вообще, все устроено правильно? Он понял вдруг, что она уже сказала ему всю правду: она согласна с белыми!Они правы, она виновата! Волею случая она оказалась заброшенной по ту сторону расового барьера и, вздохнув, примирилась с этим, как будто настанет день, когда другой случай исправит эту оплошность и сполна возместит нанесенный ей ущерб. В повседневной жизни Глэдис имела возможность быть — в определенных рамках — либо белой, либо черной, и, оттого, что она могла иной раз сойти за белую, она считала правильным, что в белой части города улицы чистые, а раз у белых чистые улицы, то, стало быть, белые и правы. У белых — деньги, слово белых решает все — это ли не доказательство их правоты.

— По-твоему, они с нами обращаются правильно? — спросил он, потягивая виски.

— Пуп, что тебе о них беспокоиться, — сказала она. — Смотри, у тебя есть машина. Есть деньги. И одет ты лучше, чем те голодраные белые мальчишки возле аптеки, которые мне орали глупости…

— Ты думаешь, если есть деньги, это все? — спросил Рыбий Пуп.

— Деньги много значат.

— У моего отца есть деньги, а он живет как ниггер и держит себя как ниггер…

— Нехорошо так говорить про родного отца, — сказала она укоризненно.

— Но это правда, — упрямо сказал он. — Разве с нами обращаются справедливо?

— В каком смысле, Пуп? — спросила она, просительно глядя на него.

— Тьфу, черт, да ты что — не видишь?Мы ходим в школы для черных, их школы лучше наших…

— А, ты об этом, — сказала она тихо, просто.

— Да, об этом, — едко сказал он, зная, что ее пониманию недоступна нехитрая премудрость, на которой все построено. — И притом они, между прочим, нас убивают.

— Кто же это кого собрался убивать? — обиженно спросила она.

— Вот Криса, например, убили…

— А-а! — Она внимательно посмотрела на него. — Ты уж говорил про него как-то, — сказала она с недоумением. — Вы с ним в родстве были или как?

Его взяло такое зло, что расхотелось вести разговор. До нее ничего не доходит. А ведь он ее любит. Ему хочется быть с нею. Возможно, как раз эта неискушенность и привлекает его в ней? Или то, может быть, что в ней — и белой, и не белой — ему видится образ некоего примирения? Или все дело в том, что она похожа на белую, но жить, как и он, вынуждена в Черном поясе?.. Заглядевшись на янтарную влагу в стакане, он пытался представить себе, с какими понятиями подходит к жизни, к отношениям между людьми различных рас Глэдис. Если убитый белыми чернокожий тебе отец или брат, тогда тебя это трогает, если же убит чужой тебе черный — тебе и дела нет… Бедная маленькая Глэдис. Женщина, одно слово, что она понимает. Он выбрал эту женщину себе, и он вразумит ее.

— Глэдис, — шепнул он.

— Да, мой хороший. Ты не волнуйся…

— Я хочу тебе сказать что-то очень серьезное.

— Ну что ж.

Он упивался сознанием своей власти над нею — по тому, как она отвечала, было видно, что она не догадывается, о чем он сейчас будет говорить.

— Ласточка, я тебя забираю из «Пущи».

Она поняла не сразу, столь непостижима, столь неожиданна была для нее эта мысль. Но вот голова ее вскинулась вверх, капризные губы приоткрылись в изумлении.

— То есть как это, Пуп?

— Я тебе снял квартиру из трех комнат на…

— Пуп! — Ее карие влажные глаза сделались совершенно круглыми. — Правда?

— Ага. На Боумен-стрит.

— Пуп, ты меня не разыгрываешь? — спросила она срывающимся шепотом.

— Нет, девочка, я серьезно.

Ее губы беззвучно шевельнулись, как будто ей было страшно заговорить.

— Пуп, я тебе правда нужна? — спросила она недоверчиво.

— Еще как.

Ее белые руки вспорхнули над столиком и крепко, судорожно ухватились за него.

— А родные что скажут, Пуп?

— Мама не будет знать. А папа не против. Он мне ни в чем не препятствует, лишь бы обходилось без неприятностей.

— От меня неприятностей не будет. Клянусь. Я тебя буду слушаться!

На улице, взрываясь одна за другой, пулеметной очередью затрещали шутихи, и Глэдис, вздрогнув всем телом, тесно прижалась к нему.

— Я хочу, чтоб ты была дома и не встречаласьни с кем, кроме как со мной.