Долгое безумие
Шрифт:
И возник к концу XVIII века азиатский Версаль, более совершенный, чем его прототип, ибо в нем перекликались Запад и Восток, две цивилизации: восходящего и заходящего солнца. Сперва о нем ходили слухи, поскольку Кьянлонг допускал в него лишь немногих, очень близких, никто его не видел, но слава его росла. Первыми, кто вошел туда в октябре 1860 года, были французы и англичане. Их поразила не столько эстетическая или научная сторона представшего их взорам зрелища, сколько стремление к могуществу. И тогда Париж и Лондон решили в очередной раз унизить Пекин. С ружьями, факелами и пушками вошли они в сад. Руководил этими варварами некий лорд Элджин. Они принялись
Вот почему утром 1998 года Габриель брел среди руин, пытаясь разглядеть в жалких остатках Дворец наслаждения гармонией, Обсерваторию дальних океанов, Дворец спокойного моря…
Он даже взобрался на холм Перспективы, чтобы попытаться вообразить себе, чем был театр воды. Но тут его внимание привлекли голоса, говорившие по-французски среди веселой, щебечущей на своем тарабарском языке толпы. (Йюаньмингюань был излюбленным местом прогулок пекинских жителей.)
— Ты думаешь, что Cistus corbariensis выживут?
— Посмотрим. Это внесет разнообразие, а то одни барбарисовые…
Таковы были французские слова, закравшиеся в китайскую речь. Обмануться было невозможно. После месяцев одиночества эта смесь латыни и французского казалась ему сладчайшей из мелодий. Габриель пошел на голоса. Трое молодых людей: две девушки и один юноша самой что ни на есть европейской внешности сажали бордюр.
— Господин Орсенна! Вот это сюрприз! Как вы здесь оказались?
— Вы нас узнаете?
Девушки окружили его, и, если бы не руки, испачканные в земле, стали бы ему аплодировать; юноша, насупившись, молчал.
— Вы нас помните? Два года назад вы читали нам курс. Вы звали нас двумя попугайчиками. Мы всегда сидели на первом ряду.
Дымка рассеялась, прошлое вернулось. Губы Габриеля дрогнули.
— Что-то не так? Комар?
— Скорее усталость. Этот сад утомляет. Школа пейзажа, Королевский сад… ну конечно, я вас узнаю. Кажется, Надин? По-прежнему увлекаетесь лианами? А вы, Катрин, специализировались на кувшинковых. Помню, как же… Извините, память уже не та. За два года со мной так мало всего случилось…
К счастью, они его не слушали. Им не терпелось рассказать, чем они занимаются в Китае.
— Мы помогаем восстанавливать сад.
— Да, участвуем в работе секции западных дворцов.
— Это проект государственный.
— Франция приносит Китаю свои извинения.
— Лучше поздно, чем никогда.
— После постыдного 1860 года.
— А вы что об этом думаете?
— Представляете, как нам повезло!
— Такое важное дело доверили нам, студентам!
— Ты забываешь, что мы уже на четвертом курсе.
— Все равно удивительно.
Они никак не хотели отпускать Габриеля, а потом и вовсе потащили его за собой.
Филипп Джонатан, французский архитектор, не верил своим глазам.
— Вот это да! Габриель! За пятнадцать тысяч километров от Ивлин! Позвольте вам представить г-на Джан Мурена, ответственного за восстановление сада Кьянлонга.
Это был маленький человечек со смешливыми живыми глазками. Услышав фамилию Габриеля, он встал и поклонился. Ему был известен послужной список нашего героя. Он назвал по памяти обустройство острова В. «с учетом приливов и отливов», «мастерски выполненное внедрение линии скоростной железной дороги в хрупкий пейзаж Вандомского края», «блистательное возведение реперов в городском нагромождении северных кварталов Марселя». Его понесло, слово «Версаль» действовало на него магически. «Версаль и Йюаньмингюань, два самых загадочных
сада — дворца на земле…»— Мне в голову пришла одна мысль… Возможно, не самая удачная, но такая притягательная. Раз уж судьба привела вас сюда, почему бы вам не задержаться здесь на некоторое время и не просветить нас?
— И впрямь, почему бы нет, — поддержал его Филипп Джонатан.
В воздухе плясали две бабочки с черными и зелеными крылышками: РарШо pans.
— Почему бы и нет? — повторил вслед за ними Габриель, не в силах сопротивляться просьбе бабочек.
За чаем обсудили деловую сторону. Девушки без умолку щебетали:
— Мы так счастливы. Вот будет весело!
— «В одном краю было чудо света, и называлось оно Летним дворцом, — начал свой рассказ маленький человек, оставив всякие церемонии. — В искусстве действуют два принципа: Идеал, лежащий в основе европейского искусства, и Химера, порождающая восточное искусство. Летний сад был для химерического искусства тем же, чем Парфенон для идеального. Все лучшее, что способно породить воображение народа, было в нем. Он не был, как Парфенон, редким и уникальным произведением искусства, некой огромной моделью химеры, если только у химеры может быть модель».
Что это? История собственного сочинения или пересказ некоего неизвестного текста? Невозможно понять. Его французский был безупречен, но только ритм больно уж механический. Так старательные ученики рассказывают стихотворения.
— «Вообразите некую невыразимую конструкцию, что-то вроде лунного здания, — и получите Летний сад. Возведите сон из мрамора, нефрита, бронзы, фарфора, укрепите его кедром, украсьте каменьями, задрапируйте шелком, устройте здесь святилище, там гарем, а там цитадель, расставьте на свои места богов, уродов, покройте дворец лаком, эмалью, позолотите, наполните его тысячью и одним сном, добавьте сады, водоемы, фонтаны, пену, лебедей, ибисов, павлинов — словом, с помощью фантазии создайте некую ослепительную пещеру в виде храма и дворца, — и получите Летний дворец. Два поколения трудились над его возведением. Он был с город, выношен веками. Для кого ? Для народов. Ибо то, что возводит время, принадлежит людям. Художники, поэты, философы знали о существовании этого чуда».
Рассказчик опустил глаза и вперил их в некую точку на полу, словно там открылась неведомая дверца, ведущая прямиком в 1860 год.
— «Однажды в Летний сад вошли два бандита. Один стал грабить, другой жечь. Победа, как видно, может оказаться воровкой. Разорение Летнего дворца было делом рук двух победителей… Великий подвиг, неплохая прибыль. Один из них набил свои карманы, другой — свои сундуки, и, обнявшись и посмеиваясь, они вернулись в Европу. Такова история этих двух бандитов.
Мы, европейцы, — люди цивилизованные, для нас китайцы — варвары. Вот что наделала цивилизация в варварской стране. Перед лицом истории следует назвать их: одного звали Франция, а другого — Англия».
Он снова поднял на нас глаза.
— Что скажете?
— Беспощадно, пророчески сказано. Мне стыдно от того, что я француз…
Слушатели терялись в догадках.
— Кто автор этих строк?
— Виктор Гюго написал это на острове Гернсей, отвечая некоему капитану Батлеру, спросившему его мнение относительно франко-английской экспедиции. Китайские дети учат этот текст в школе.
Лежа на узенькой кровати, Габриель натянул на голову простыню и не двигался. Малейший жест мог привлечь внимание богов и породить в них зависть. И только губы его незаметно шевелились: пусть его услышит Элизабет.