Доля секунды

Милдред ожидала их, сидя посреди кирпичного, поросшего мхом патио, за сплетенным из ивовых прутьев столиком. Она сидела и выпивала. Лет ей было около семидесяти пяти, лицо покрывали глубокие морщины. Волосы она красила в оранжевый цвет.

После того как они представились, Милдред указала обоим на стоявшие у стола стулья и подняла вверх бокал:

— Я поклонница джина и терпеть не могу пить в одиночку. Что вам предложить?

Голос у нее был низкий и хрипловатый — результат многолетнего пристрастия к табаку и выпивке.

— «Отвертку», — ответила Джоан. — Я предпочитаю ее.

— Скотч с содовой, — сказал Кинг. — Могу я вам чем-то помочь?

Милдред рассмеялась:

— О, будь я лет на сорок помоложе, тогда да, смогли бы.

Она, немного пошатываясь, удалилась в сторону дома.

— Сдается, с трауром она уже покончила, — сказал Кинг.

— Мужу было около восьмидесяти, здоровье никудышное, сильные боли. Возможно, скорбеть здесь особенно и не о чем, — отозвалась Джоан.

Кинг огляделся по сторонам:

— Похоже, Мартины не слишком шиковали.

— Служба государству больших денег не приносит, мы оба это знаем.

Милдред вернулась, неся поднос с бокалами, села:

— Ладно, вам не терпится перейти к сути дела. Я уже говорила полицейским, что ничего толком об этом деле не знаю.

— Это мы понимаем, миссис Мартин, — сказал Кинг, — и все же нам хотелось переговорить с вами лично.

— Как же мне повезло. Только, прошу вас, называйте меня Милли.

— Хорошо, Милли, нам известно, что тело вашего мужа было подвергнуто аутопсии.

— Пустая трата времени.

Джоан смерила ее пронзительным взглядом:

— Это почему же?

— Никто его не травил. Он был стариком, страдавшим от рака и мирно скончавшимся в своей постели.

— Вы знаете насчет звонка к Бруно?

— Да, и как я уже сказала полицейским, я ему не звонила.

Джоан склонилась к ней:

— Все дело в том, что Джон Бруно после этого звонка очень разволновался. Вы можете объяснить — почему?

— Раз я ему не звонила, так откуда ж мне знать?

Джоан не отступалась:

— Когда-то Бруно и ваш муж были довольно близки, однако не в последнее время. Тем не менее кто-то звонит ему и просит о встрече — он полагает, что это вы, и приходит в волнение. Тот, кто ему позвонил, должен был сказать нечто важное.

Мартин округлила глаза:

— Ну, это вовсе не удивительно.

— Почему же? — спросил Кинг.

— Я не принадлежала к числу больших поклонниц Джона Бруно, хоть Билл и готов был целовать землю, по которой тот ходил. Я не хочу сказать, что Бруно плохо делал свое дело, но скажем так: все, что делал Бруно, он делал исключительно в своих интересах.

— Я так понимаю, вы не стали бы за него голосовать, — сказал, улыбаясь, Кинг.

Мартин издала низкий, горловой смешок и накрыла ладонь Кинга своей:

— Какой вы милый, лапушка, я поставила бы вас на полку и целыми днями на вас любовалась.

— С чего началась ваша неприязнь к Бруно? — спросила Джоан.

Мартин поднесла к губам опустевший бокал:

— Что вы имеете в виду?

— В то время, когда ваш муж возглавлял в Вашингтоне офис федерального прокурора, имели место нарушения правил, вследствие которых многие приговоры были опротестованы и многие дела распались.

Мартин закурила сигарету.

— Все это было давно. Я ничего не помню.

— Я уверена, если вы подумаете, то все вспомните, — твердо произнесла Джоан. — Это очень важно, очень.

— Эй, — сказал Кинг, — перестань. Ей нечего нам сказать.

Мартин повернулась к Кингу:

— Спасибо, лапушка.

Джоан встала:

— Знаешь что, я пойду выкурю сигарету, полюбуюсь этим прелестным садом. — Она взяла со стола пачку сигарет, которые курила Милдред. — Можно мне одну?

— Валяйте, лапушка. Не одной же мне помирать.

— Вот именно, лапушка.

Джоан удалилась, Кинг смущенно уставился на Мартин:

— Она бывает грубоватой. Так вот, насчет работы вашего мужа, я уверен, у вас имеются соображения, почему он вышел в отставку.

Мартин подняла подбородок повыше:

— Он взял всю вину на себя — он же был там боссом и к тому же порядочным человеком.

— То есть он принял на себя удар за то, в чем виноват не был?

— Я бы выпила еще, — произнесла она, начиная подниматься из кресла.

— Вы ведь считаете виноватым Бруно, не так ли? Он оставил Вашингтон до того, как грянул гром, погубил карьеру вашего мужа, а сам возглавил офис федерального прокурора в Филадельфии.

— Я вижу, вы хорошо подготовились.

— И все же ваш муж по-прежнему им восхищался, так?

Она снова села:

— Билл был хорошим юристом, однако разбираться в людях не умел совсем. Вам известно, что Бруно звонил сюда — сообщить Биллу, что баллотируется в президенты?

Кинг удивленно уставился на нее:

— Правда? Это когда же?

— Несколько месяцев назад.

— Билл сказал по телефону что-нибудь такое, что могло заставить Бруно приехать в похоронную контору?

— Нет. Билл вообще уже толком не говорил.

Кинг склонился к ней:

— Милли, вскрытие точных выводов сделать не позволило, однако существуют свидетельства в пользу того, что его могли отравить, возможно, метиловым спиртом.

— Мне и фэбээровцы то же самое говорили, однако уверяю вас, никто Билла отравить не мог. Я все время была рядом.

— Только вы? Ваш муж был очень болен. Вам никто не помогал? Он принимал какие-нибудь лекарства?

— Принимал. Люди из ФБР забрали их, провели анализы и ничего в них не нашли. Я ела то же, что Билл, пила ту же воду. И, как видите, жива.

Кинг вздохнул:

— Кто-то притворялся вами в похоронной конторе.

— Об этом я слышала. — Она взглянула на полупустой бокал Кинга. — Добавить не хотите?

Он покачал головой.

— Билл под самый конец тоже пристрастился к скотчу, — сказала она. — Одно из немногих оставшихся у него удовольствий. Держал запас двадцатипятилетнего «Макаллена». Я шприцем впрыскивала небольшую дозу в трубку для кормления. Еда-то его мало интересовала, а вот скотч он любил.