Домоседы

– Я должен все увидеть.

Он молча поднялся, и мы двинулись, лавируя между машинами; лифт взметнул нас куда-то высоко вверх, мы оказались в коридоре, пошли. Коридор медленно уходил влево. Впереди и слева стена раскололась, выбросив изнутри сноп нестерпимого, ядовито-алого света, и в коридор вышли два человека в блестящих пластиковых халатах до пят и темных очках, плотно прилегающих к коже; из-за очков я не смог понять, чьи это сыновья. Они увидели меня и остолбенели, один схватился за локоть другого. Не замедляя шага, мы прошли мимо, и вскоре стена рядом с нами вновь раскололась. Мой сын сказал:

– Вот рубка.

Я увидел их планету.

Мягкая, тяжелая голубая громада висела в звездной тьме.

– Мы на орбите?
– хрипло спросил я.

– Да.

Стена за нами закрылась. Я подошел к пультам, над которыми возносились экраны, опустился в кресло - наверняка в кресло одного из пилотов, возможно от старости уже умершего; я понимал, что мне не следует сидеть в нем, но ноги мои вдруг снова совсем ослабели.

– Когда же назад?
– спросил я.

Сын помотал головой.

– Что... н-нет?

– Никогда назад, - медленно проговорил он.
– Мы - человечество. Два корабля уже идут с Земли следом.

– Подожди, - мысли у меня путались; шок проходил, и я начал понимать, что ничего не понимаю.
– Подожди. Давай по порядку.

Он молчал.

– Ну что ты дуришь, - ласково сказал я.

Он сел на подлокотник кресла рядом со мною.

– Нравится?

– Очень, - искренне сказал я.

– Там, вблизи, - еще прекраснее. Дух захватывает иногда.

На нижнюю часть гигантского туманного шара стала наползать тень.

– Ну?

– Что тебе сказать... Были отобраны люди с чистыми генотипами, со склонностью к уединению, с профессиями, предполагающими индивидуальный, кабинетный труд. Согласие участвовать дали процентов шесть из них. Еще полпроцента отсеялось за год тренажерной проверки. Остальные составили экипажи кораблей, ушедших к пяти звездам.

– Но... подожди, что ты такое говоришь?!
– Я почти рассвирепел. Почему мы ничего?..
– Я не умел сформулировать вопрос, - любая попытка облечь происшедшее в слова делала его настолько диким и невероятным, что язык отказывался повиноваться.
– Мы же все знаем... считали... что - на Земле!

Он покачал головой.

– Да-да... Память о собеседованиях была блокирована, а легкое внушение закрепило уже сложившиеся склонности к замкнутому образу жизни, неприязнь к технике... это оговаривалось сразу и, наверное, отпугнуло многих... Вот почему я так растерялся утром - ведь ты просто не мог поднять гравилет...

– Но зачем?! Зачем, ты мне можешь сказать?

– Разве ты не понимаешь сам?
– устало спросил он.
– Чтобы жизнь была полноценной, нужно жить на Земле.

– Но пилоты...

– Пилоты! Профессионалы в летах! Их было шестеро - и пятерых уже нет... ну что они могли? Только контролировать полет, только руководить... помочь учиться на первых порах... Кто рожал бы детей? Хранил и умножал ценности духа? И не забывай о... о нас. Если родители не живут, а только ждут...
– он помолчал.
– Ригидная установка на неполноценность бытия и ожидание чудесной, осуществляемой кем-то перемены...
– Он качнул головой безнадежно.
– Десяток тяжелейших комплексов и маний, поверь, все просчитано не раз и не два. Когда освоим планету, память вам деблокируют, мы уже нашли похожий остров, даже профиль литорали подправили, чтобы совпадение было полным.

– А если кто-то не доживет?

– Так в чем беда? То-то и оно! Он так и не узнает ни о чем. Всю свою жизнь он прожил полноценно... на Земле, понимаешь? На Земле...

Стало совсем темно.

– Я часто восхищаюсь вами, - вдруг сказал он.
– Более четверти века встречать одних и тех же людей, с которыми не связан никаким общим делом, только близостью жилищ, - и не возненавидеть друг друга, сохранить дружбу, любовь, остаться людьми. Вырастить детей...

– Смешно, - выговорил я.
– Значит, все, что мы там вытворяем, никому не нужно? Просто чтобы время скоротали от того момента, как родили вас, до смерти. Никому...

– Мы для тебя - никто?
– тихо спросил он.

Я поднялся.

– У нас будет своя культура. Понимаешь? Нормальная. Которую вы создавали не штурмуя, а... живя. И ваши внуки...
– он запнулся, а потом заговорил с какой-то свирепой, ледяной страстью, от которой голос его затрепетал, как крылья бабочки на ветру, - наши дети - будут учиться у вас! Не только у нас - но и у вас! Там, внизу, когда она станет Землей, эта проклятая планета!

Под нами была ночная сторона. Я вдруг заметил, что из глубины ее мерцают смутные сиреневые искры.

– Ваши города?

Он проследил мой взгляд удивленно, потом горько усмехнулся.

– Если бы.

Я не стал уточнять. Не имел права. О нас я узнал. А о них...

– Я останусь здесь.

– Что ты говоришь...
– ответил он безнадежно.

– Я останусь здесь!
– жестко повторил я.
– Здесь!!

– Папка!
– его голос опять задрожал.
– Ну что ты здесь сможешь делать?

Атмосфера запылала радужными кольцевыми сполохами; я смотрел на разгорающийся день и всей кожей ощущал стремительный и бессмысленный круговой бег давно пришедшего к цели звездолета.

– Как вы ее назвали?

– Шона.

– Странное название.

– По имени первого из тех, что здесь погибли.

Я задохнулся на миг. Но когда перевел дыхание, спросил лишь:

– Первого?

– Да, - его лицо как-то вдруг осунулось, обледенело.
– Там все довольно сложно... Один из пилотов погиб в первый же месяц. А... а недавно... еще.

– Кто?

– Лена Мартинелли.

До меня дошло только через несколько секунд. Потом я спросил:

– Что?

Он не ответил.

– Она же на Нептун...
– я осекся. Сын молчал.
– Рамон ведь письмо получил: папа, мама, улетаю на "Нептун-7", новая интересная работа, она же щебетала, как всегда!

– Письмо...
– проговорил он с презрением и болью.
– Записи, отчеты, которые она надиктовывала, - их масса в архиве. Я написал текст, Ценком синтезировал голос.

– Ты?

Он смотрел мне прямо в глаза.

– Конечно. Кто смог бы еще? И буду снова, Шура волнуется. За это теперь всегда буду отвечать я. Я ведь знал ее лучше всех - как говорит, как шутит...
– У него задрожали губы, и вдруг я увидел маленького мальчика, брошенного в адскую мясорубку и ставшего ей сродни.
– Ну что смотришь так? Смертей не планировали на Земле! А если и планировали, так нас не предупредили о том! А выкручиваться нам!
– Он отвернулся, сгорбился, и вдруг я увидел старика.
– Она любила твою музыку... Хотела сына, мечтала, что он станет музыкантом, как мой отец. Когда ее хоронили, звучал вокализ...