Домовые
Шрифт:
Аникей Киприянович поспешил на помощь.
— Тут кто-то есть, — заплетающимся языком сообщил магазинный. — К двери меня не пускает. Ступай ты, может, тебя пропустит…
— Ага, и меня по лбу благословит! — огрызнулся Аникей Киприянович и стал мелкими шажками продвигаться к двери, и не просто так, а в стойке кулачного бойца — левым боком вперед, левая согнутая прикрывает грудь, правая готова сверху нанести крутой и стремительный удар, при удаче стесывающий вражий нос вровень со щеками.
Именно потому, что он двигался медленно, то и не пострадал, а уперся плечом в нечто плотное, хотя и незримое.
— Эй! Ты того, не волнуйся! Ничего не украдено! — сообщил Аникей Киприянович магазинному. — Это нам кикимора глаза отвела…
Сказал он это — и задумался.
Выходит, кикимора за незваными гостями следом поплелась?
И на кой ей это все нужно?
— Отродясь у меня тут кикимор не бывало, — обиженно отозвался магазинный. — Я за порядком круто слежу! Кабы завелась бы — я бы всех на помощь позвал, а ее выставил!
— Кого это — всех?
— А тут у нас общество, — сообщил магазинный. — В соседних домах довольно много домовых завелось, мы на чердаке собираемся, это зовется сходка. Кикимора никому не нужна, мы бы ее всем миром выперли!
Аникей Киприянович знал, что у домовых нет такой привычки — что-то делать всем миром. Впрочем, кикимора — такой подарок, что ради нее, пожалуй, и самые сварливые домовые дедушки объединят усилия.
— Иди к старшим, собирай сходку, — сказал Аникей Киприянович. — А пока хоть наощупь нужно чего-то сыскать и найденыша покормить, пока не помер. Где тут у тебя ну хоть печенье в пакетах?
Растирая правой лапой пострадавший лоб, а левой ведя вдоль края стеллажа, магазинный пошел искать печенье.
— Морок это, — вдруг сообщил странник. — Нет тут печенья и не будет.
— Точно, нет печенья… — удивленно подтвердил магазинный. — Это что же делается?!
Аникей Киприянович опустился рядом с ним на корточки и крепко встряхнул за плечи.
— Будешь под лапу говорить — пасть порву, — тихо, но увесисто пообещал он. — Ишь, разболтался, покойник!
— Ты меня не трожь… — прошипел странник. — Меня обижать не велено…
— Кем это не велено?
— А не помню, — основательно подумав, произнес странник, и по роже было видно — прекрасно помнит, но скрытничает.
— Ну, ладно… — Аникей Киприянович выпрямился. — Ну-ка, брат магазинный, помоги мне найденыша обратно на двор вытащить! Обижать его не велено! Ну так и кормить тоже не велено!
— Погоди… — магазинный обшаривал полки. — Тут у меня шпроты, тут сардины…
— Потом банки сочтешь. Бери его слева, а я справа.
Через ту же щель они выволокли странника и уложили на травку.
— Пусто, сыро… — пробормотал тот.
— На кой хрен ты с ним связался? — безнадежно спросил магазинный. Но Аникей Киприянович, не отвечая, полез обратно в щель.
Как он и думал, магазинный склад был виден во всех подробностях.
— Ступай сюда! — крикнул он. — И гляди внимательно, все ли на месте!
Магазинный ворвался на склад и ахнул.
— Как это у т-т-тебя получилось? — спросил, теряя и вновь обретая дыхание.
— Беги, собирай своих, — велел Аникей Киприянович. — А я этого постерегу. Близко подходить уже не стану. Кто это диво разберет — вроде
помирает, а никак не помрет и вон что творит…— Да что ж это за диво такое? — уже предчувствуя ответ, без голоса произнес магазинный.
— Сдается мне, что это мы с тобой кикимору изловили…
Деревенские домовые хотя и плохо знают повадки нежелательной соседки, однако ни разу ее на превращении в мужской пол не ловили. А городские домовые уже не знают, какой пакости ожидать, и потому ожидают всех пакостей разом. С другой стороны, вот вычитал Трифон Орентьевич в книгах не шибко длинное, но ученое слово «мутация». И как сели разбираться — так и обнаружили, что городской домовой от деревенского уже заметно отличается — шерстка шелковая, особенно у домових, у которого растут усы — так длинные и упругие, как у холеного кота, и уши как-то иначе торчат.
Сказалось, видимо, и то, что городским очень хотелось чем-то отличаться от деревенских родственников.
А раз с домовыми приключилась эта самая мутация, то почему бы ей не приключиться с кикиморой? Раньше не умела мужиком перекидываться, а теперь вот выучилась. И ведь ее, заразу, от домового не отличить! Правда, домового тощего и изможденного, а такие встречаются очень редко. Но на то, чтобы упитанность изобразить, у проклятой кикиморы, надо думать, сил уже недостало.
Так рассуждало высыпавшее из квартир на улицу незримое для человека население.
К тяжко дышащему страннику близко подойти боялись — следили за ним из углов и щелей, строили домыслы и догадки, иной домовой помоложе кидал в него камушком и получал за это от старших подзатыльник.
— Кто эту дрянь сюда приволок — тот пусть и уволакивает! — распорядился домовой дедушка Анисим Клавдиевич. — Эй, ты, безместный! Твоя ведь работа!
— Так я ж ее из дома выманил, на двор доставил! — отбивался Аникей Киприянович. — Кабы не я — она так бы и шкодила в доме!
— Пришибить ее, и точка! — перебегая с места на место, убеждал каждого поодиночке сварливый Евкарпий Трофимович. — Раз уж попалась нам в лапы — беспременно пришибить. А как дух испустит — сразу к ней ее натуральный облик вернется!
Почтенный домовой дедушка Мартын Фомич не столько вопил, сколько поглядывал по сторонам — вот-вот должны были появиться люди.
Дом, из которого Анисим Клавдиевич с риском для жизни, как ему теперь уже казалось, вытащил кикимору, уже был разбужен до срока совместным визгом трех домових. Мартын Фомич знал, что люди с утра что-то больно суетились, нервничали, и очень не хотел, чтобы такой вот нервный и недоспавший человек случайно вмешался в сходку. Заметить домового в кустах и в траве мудрено, и даже на куче гравия мудрено, и с асфальтом он уже научился сливаться, но голоса-то не спрячешь!
— Ступал бы ты прочь, — посоветовал он Аникею Киприяновичу. — Как ты смоешься, так и они угомонятся.
— А кикимора?
— Жалеть ты ее, что ли, вздумал? Все одно помирает.
— А коли притворяется?
— Хм… Ну, ты все равно ступай. Сами разберемся. Где живешь-то?
— За Матвеевским рынком.
— Ого… Ишь откуда забежал… А чего у нас в доме ночью искал?
— Да вот мимо пробегал, как-то оно вышло… притомился… — забормотал безместный домовой, но Мартын Фомич был сметлив.