Дон Иван

– Наш июнь удлинился на целые сутки, потому что твой друг позабыл передвинуть часы. Когда мы это поняли, у меня даже не было времени, чтобы устроить скандал. Мы поймали такси и помчали на нем за стамбульским экспрессом, в чьем салоне нашлось лишь одно свободное место, так что мы заплатили втройне.

– За место и за отсутствие места, что по тарифу шофера выходило в два раза дороже свободного места.

– Слава братьям по разуму! Что русскому хорошо, то немцу смерть, а турку – якши, – внес ясность Герман.

– Наше якши завершилось в Стамбуле. Вернее, на самых задворках его, – уточнила Светлана.

– Я всего лишь хотел сэкономить на счетчике.

– Пересесть на вокзале в такси показалось Дяде роскошеством. Истыкав пальцами карту, он вычислил, что маршрут наш от цели отделяют каких-нибудь три километра, и велел шоферу автобуса притормозить на развилке к Сабихе. Тот пожал раздраженно плечами и высадил нас на пустынном шоссе. За сорок минут, что мы там проторчали, никто с главной трассы туда не свернул. Дядя занервничал, но виду, как водится, не подавал. Заявив, что у нас уйма времени, он предложил прогуляться к Сабихе пешком, водрузил на себя наши сумки и зашагал в темноте по обочине. Мы плелись минут двадцать, а потом услышали лай.

– Сперва только тявканье.

– Лай. Сперва только псины, которую не было видно. Потом не было видно уже двух собак. Потом трех-четырех. А потом мы увидели целую стаю на расстоянии фонаря. Под одним фонарем были мы, под другим – стая псов. Дядя сказал: «Не беги. Ни за что не беги. Даже если они побегут – не беги». Они не бежали, но подступали все ближе и ближе. Между нами и ими теперь был то лающий свет, то рычащая полутьма. И ни единой машины! Ни единого камня и палки. Только жирный асфальт и шаги. Мы шагали, и я не бежала, а только мечтала сбежать. Дядя двигался сзади, прикрывая спиною меня, и запрещал оборачиваться. «Просто иди и старайся не очень спешить». Так прошли мы четыреста метров…

– Побольше.

– Не больше. Я считала столбы, а заодно вычитала остаток. До Сабихи нам оставалось пройти километр, который нам было совсем не пройти, потому что собакам до нас оставалось теперь лишь допрыгнуть. Я буквально оглохла от лая. Дядя предупредил: «Я сейчас кое-что сделаю, а ты иди себе так же, как шла. Не обращай никакого внимания». Шаги сзади смолкли, и я поняла, что он встал. И чуть было не побежала от страха. А когда грянул крик, бежать я уже не могла. Я могла лишь стоять или падать. Дядя шикнул мне в спину и подтолкнул: «Вперед! Глупый трюк. Вторично не попадутся». Его крик их спугнул. На какое-то время лай стих. А когда он затеялся вновь, между нами опять было полфонаря. И тогда мы услышали гул.

– Нас спасли три автобуса.

– Нас они чуть не убили. Дядя выскочил в центр дороги и замахал им руками. Еле выскользнул из-под колес.

– Ни один даже хода не сбавил. Зато распугали собак.

– Автобусы мчались в аэропорт, а внутри там сидели паломники, чтобы утром отправиться в Мекку. Двухэтажные монстры, под завязку набитые кликой святош.

– Очень милые люди. С ними мы повстречались в Сабихе.

– Интересно, как можно верить в спасение души, если тебе наплевать на спасение двух?

– Брось. Они нас спасли.

– Им было плевать, но они нас спасли. Получается, если плевать, спасать даже проще. А когда не плевать, можно ведь не спасти. Правда, Герман?

– Неправда. У нашей ехидной больной подскочила температура. Пора впрыснуть ей эту волшебную смесь. Ну-ка, вы оба, брысь в коридор. Позовите сюда медсестру!

В больнице у Герки все схвачено: его однокашник – замглавврача, так что должный уход обеспечен. Тем не менее я выклянчил пропуск. Обычно я провожу здесь весь день, а иногда застреваю и на ночь. Чтоб не заснуть, налегаю на кофе или жую апельсины. Я покупаю их тоннами, потом теми же тоннами жру. Увидев на них кудреватую надпись “Maroc”, жена мне внезапно пеняет:

– Почему мы не едем в Марокко? Кроме Европы, Центральной Европы и полу-Европы мы, по сути, нигде не бывали.

– А Египет?

– Египет не в счет: это баня Европы.

– А Турция?

– Это предбанник Европы.

– Предбанник Европы – Россия.

– Россия – это ее раздевалка.

Мы клянемся поехать в Марокко, как только супруга окрепнет. Если она будет жить, я привезу ей Марокко в палату: подобно шаману-дичку, я украдкой вовсю ворожу, чтобы пустить смерть по ложному адресу. Жизнь моя – это роман без смертей. Я убиваю любовь под обложкой, спасая тем самым свою. Я играю со смертью в бумажные куклы. Фигурки я мастерю на досуге – во сне, по дороге домой и в больницу, на колене с блокнотом в руках, за столом…

Я сочиняю для Дона Ивана беду, от которой надеюсь укрыться. Когда сочиняю, я влезаю в его опаленную шкуру и, бывает, взвиваюсь от боли. Но игра стоит свеч: играя со смертью в бумажные куклы, я покамест ее побеждаю. Утро за утром Светлана жива, значит, смерть ее обитает в Марокко.

Я, Дон Иван, отправляюсь туда каждый день. Мой роман прирастает несчастьем, ограждая меня от него. Я пишу его кровью чернил – моей истинной кровью. Вру так нагло, взахлеб, что, пожалуй, я прежде и не был так честен.

Ох, как же славно я вру!

Я даю взятку смерти, чтобы та застревала в Марокко. Подкупаю ее своими слезами и соблазняю историей. Самой трагичной из всех, на какие способен мой разум – многоопытный, каверзный лжец.

Чем трагичнее лжется история, тем светлее и чище сияние слез. Пока смерть заперта на замок мной в Марокко, это плачет не боль. То слезится восторг…

«В аэропорту Марракеша меня встречал полицейский в поту и усах. В толстеньких пальцах с ресничками он держал файловую папку, куда был засунут листок с намалеванным красным фломастером именем. Признать в нем свое я сумел лишь благодаря чувству юмора.

Когда я приблизился и кивнул, араб указал двойным подбородком в табличку и уточнил:

– Сеньор Ихаб Ретхолько?

– Скорее да, чем нет, – бросил я и двинулся к выходу, но тут у дверей заприметил ларек. – Минутку! Мне нужно разжиться лекарством.

Купив литр виски и дюжину баночек содовой, я заспешил к своему покровителю и едва не споткнулся о неодобрительный взгляд. Чтобы сразу расставить все точки над i, предложил:

– Давайте-ка сговоримся: коли я напьюсь, как свинья, разрешаю себя заколоть. Насколько я понял, путь предстоит нам неблизкий?

– Четыреста двадцать семь километров.

– На четыреста двадцать шестом я клянусь протрезветь. Не соблаговолите ли повторить, как вас зовут, офицер?

Он небрежно коснулся ладонью фуражки:

– Лейтенант Махмуд-аль-Фаси. Начальник полиции Эль-Кенитра-Тарфаи.

Я схватил толстяка за влажную лапу и энергично потряс:

– Очень рад. Где машина?

Полицейский коротко свистнул. Послышался визг тормозов.

В общем и целом машина оказалась джипом. Сам джип оказался туберкулезником. На поворотах автомобиль норовил встать на дыбы, кашлял натужно и издавал утробное ржание. Вдобавок мотор страдал насморком и постоянно чихал, расшвыривая из-под колес песок, наметенный ветром с обочин. Ехать и пить в таком транспортном средстве было непросто.