Дон Кихот. Часть вторая
Шрифт:
Дон Кихот обратился к герцогине и сказал:
— Примите в соображение, ваше величие, что ни у одного странствующего рыцаря не было такого говорливого и вечно балагурящего оруженосца, как у меня, и если вашему высокопревосходительству будет угодно, чтобы я послужил вам хотя несколько дней, то вы в этом убедитесь на деле.
Герцогиня же ему на это сказала:
— Если добрый Санчо — шутник, то мне это очень нравится; это доказывает, что он не глуп, — людям тупоумным, как вы сами отлично знаете, сеньор Дон Кихот, шутки и остроты не даются, а коль скоро добрый Санчо — шутник и остряк, то я сей же час готова признать его за умника.
— И за болтуна, — примолвил Дон Кихот.
— Тем лучше, — подхватил герцог, —
— Рыцарь Львов, должно говорить, ваша светлость, — ввернул Санчо, — кончились все эти образы да безобразы, — теперь только львы.
— Итак, прошу пожаловать вас, сеньор Рыцарь Львов, в мой замок, — продолжал герцог, — он отсюда недалеко, и там вы встретите прием, на который столь высокая особа, как вы, имеет полное право рассчитывать и который мы с герцогинею имеем обыкновение оказывать всем тем странствующим рыцарям, что бывают у нас в гостях.
За это время Санчо успел привести в надлежащий порядок и хорошенько подтянуть седло своего господина, тот снова сел на Росинанта, герцог на своего прекрасного коня, герцогиня оказалась между ними, и все двинулись к замку. Герцогиня, однако же, велела Санчо ехать с нею рядом, ибо умные его речи доставляли ей несказанное удовольствие. Санчо не заставил себя долго упрашивать, втиснулся в эту троицу и на правах четвертого собеседника принял участие в общем разговоре, чем весьма обрадовал герцога и герцогиню, которые за великую удачу почли то обстоятельство, что могут принять у себя странствующего рыцаря и разглагольствующего оруженосца.
Глава XXXI,
повествующая о многих великих событиях
Санчо был в совершенном восторге, ибо вообразил, что находится в милости у герцогини, и надеялся обрести в ее замке то же, что и в имении дона Дьего и в доме Басильо; он обожал довольство, и как скоро ему представлялся случай наслаждаться жизнью, он неукоснительно хватал его за вихор.
Далее в истории говорится, что еще до того, как все приблизились к летнему дворцу, иначе говоря к замку, герцог поехал вперед и отдал распоряжение всем своим слугам, как должно обходиться с Дон Кихотом, и когда Дон Кихот вместе с герцогиней подъехал к воротам замка, то навстречу вышли два не то лакея, не то конюха в длинных, до пят, так называемых утренних платьях из великолепного алого атласа, и не успел он оглянуться, как они уже подхватили его на руки и сказали:
— Соблаговолите, ваше величие, помочь сеньоре герцогине сойти с коня.
Дон Кихот хотел было ей помочь, но тут между ним и герцогиней произошел длительный обмен любезностями; герцогиня, однако ж, настояла на своем и изъявила твердое желание сойти и спуститься с коня только с помощью герцога, ибо она-де чувствует, что недостойна утруждать понапрасну столь великого рыцаря. В конце концов приблизился герцог и помог ей спешиться; когда же все вошли в обширный внутренний двор, две прелестные девушки набросили Дон Кихоту на плечи великолепную алую мантию, и в тот же миг во всех галереях появились слуги и служанки и начали громко восклицать:
— Добро пожаловать, краса и гордость странствующего рыцарства!
И при этом все они или почти все опрыскивали из флаконов герцога, герцогиню и Дон Кихота душистою жидкостью, что привело Дон Кихота в крайнее изумление. И тут уж он окончательно убедился и поверил, что он не мнимый, а самый настоящий странствующий рыцарь, ибо все обходились с ним так же точно, как обходились с подобными рыцарями во времена протекшие, о чем ему было известно из романов.
Санчо, бросивши серого, увязался было за герцогиней и прошмыгнул в замок, но его начала мучить совесть, что он оставил осла одного, и он приблизился к
некоей почтенной дуэнье [126] , также вышедшей встречать герцогиню, и шепнул ей:126
Дуэнья — обычно пожилая женщина, чаще всего вдова из обедневшей дворянской семьи, поступавшая в услужение к богатой и родовитой женщине.
— Сеньора Гонсалес, или как вас там величают…
— Меня зовут доньей Родригес де Грихальба, — отвечала дуэнья. — Что тебе надобно, любезный?
Санчо же ей на это ответил так:
— Я бы хотел, чтоб ваша милость сделала мне такое одолжение; вышла за ворота замка, — там стоит мой серый ослик, так вот, будьте любезны, ваша милость, велите поставить его в стойло, а не то так сами поставьте: он у меня, бедняжка, слегка пуглив и ни в коем разе один не останется.
— Если и господин так же учтив, как его слуга, то нас можно поздравить! — заметила дуэнья. — Пошел отсюда, братец, чтоб тебе пусто было, — тебе и тому, с кем ты к нам явился, — и ухаживай сам за своим ослом, а дуэньи в этом замке такими делами не занимаются.
— Да ведь я, честное слово, слыхал, — возразил Санчо, — как мой господин, а уж он по части разных историй собаку съел, рассказывал о Ланцелоте,
Из Британии прибывшем,что, мол,
Фрейлины пеклись о нем, О коне его — принцессы,а уж мой-то осел — не чета лошаденке сеньора Ланцелота.
— Вот что, братец, — молвила дуэнья, — если ты — шут, то прибереги свои шуточки для тех, кому они придутся по вкусу и кто тебе за них заплатит, а от меня ты фигу получишь.
— Вот и отлично, — подхватил Санчо, по крайности, фига будет очень даже зрелая: ведь по годам-то она, я думаю, как раз ваша ровесница!
— Дрянь паршивая! — воспылав гневом, вскричала дуэнья. — Стара я или молода — в этом я дам отчет богу, а не тебе, мошенник, грязный мужик!
Произнесла она эти слова столь громогласно, что герцогиня ее услышала, оглянулась и, увидев, что у дуэньи глаза налились кровью от злости, спросила, что это значит.
— А то, что этот молодчик, — отвечала дуэнья, — пристал ко мне, чтоб я отвела в конюшню его осла, которого он бросил у ворот, и привел в пример каких-то фрейлин, неизвестно где служивших какому-то Ланцелоту, между тем как дуэньи будто бы ухаживали за его скакуном, и в довершение всего ни за что ни про что обозвал меня старухой.
— Я лично почла бы это за самое тяжкое оскорбление, — заметила герцогиня.
И, обратясь к Санчо, примолвила:
— Прими в рассуждение, любезный Санчо, что донья Родригес еще очень молода, и покрывало носит она не по причине преклонных лет, а для вящего почета и по обычаю.
— Не видать мне счастья, если я хотел сказать ей что-нибудь обидное, — заговорил Санчо, — я ей сказал это единственно потому, что уж очень я обожаю моего ослика, и мне показалось, что его можно вверить попечениям только такой сердобольной особы, какова сеньора донья Родригес.
Дон Кихот все это слышал.
— Санчо! Это ли место для подобных разговоров? — сказал он наконец.
— Сеньор! — отвечал Санчо. — Где бы человек ни находился, он всюду будет говорить о своей нужде: я на этом самом месте вспомнил об осле и на этом самом месте о нем заговорил, а вспомни я о нем в конюшне, так в конюшне бы и заговорил.
Герцог же на это сказал:
— Санчо весьма здраво рассуждает, и не виноват он ни в чем. Ослик будет накормлен досыта, так что Санчо может не беспокоиться: за его любимцем будут ухаживать, как за ним самим.