Дороги товарищей
Шрифт:
Но Аркадий, к счастью, не присутствовал на этой словесной пирушке татей. Он знал, какие речи будут сказывать самодовольные правители, и поэтому не спешил.
Ленка встретила его испуганным вскриком. Она прониклась уважением к Аркадию (друг Шварца — звание не пустячное), представляла его этаким своеобразным столбом, о который можно опереться в случае усталости или какой-нибудь служебной промашки… а тут Дорош уже три раза осведомлялся, не пришел ли этот тип Юков. И последний раз Ленка заметила на губах начальника полиции пену.
— Ах, Аркадий, шеф разъярен! —
— А что у него — понос или насморк? — весело спросил Аркадий.
Ленка зашикала. Он ущипнул ее. Она взвизгнула.
И появился — с видом вестника возмездия — Кузьма Дорош, начальник полиции.
— С девочками займаешься? — грозно вымолвил он.
Ленка стояла ни жива, ни мертва.
— Вдохни воздуха, — посоветовал ей Аркадий, — задушишься от усердия.
— Дело есть? — гаркнул Дорош.
— Вот уже чего не люблю, так крику… На меня и при той власти каждый, кому не лень, кричал, — сказал Аркадий. — А что я рыжий? Я не рыжий. Не будет дела, пока не наладится спокойный контакт.
— Ты еще смеешь!.. — брызгая слюной, закричал Дорош.
— Смею, потому что имею, — многозначительно сказал Аркадий. Ленка смотрела на него с ужасом, как на человека, горькая судьба которого предрешена.
— А ты дыши. Разучилась, что ли? — добавил он, обращаясь к Ленке.
— Имеешь? — сразу снизил голос Дорош. — Пошли.
— Давно бы так, — проворчал Аркадий.
Захлопнулась дверь. Столб — Аркадий Юков — стал выше в Ленкиных глазах, надежнее.
Впоследствии она призналась, что ей смертельно хотелось подкрасться к двери и послушать, о чем и в каких тонах идет разговор в кабинете начальника полиции. Но она испугалась. Она подозревала, что Аркадий Юков раскрыл какую-то важную тайну.
Тайна была очень важной, потому что Дорош вышел из кабинета с другим лицом. Ну, а Юков вышел с тем же лицом — это подтверждает, какая у него была сильная воля и какой он был, следовательно, большой преступник.
Ленка Лисицына была права, говоря, что у Дороша стало другое лицо. Он вдруг узнал секрет, который мог возвысить начальника полиции в глазах хозяев, гитлеровских оккупантов. На этом секрете Кузьма Дорош делал карьеру. Он содействовал уничтожению партизан, которые уже внушали гитлеровцам смертельный страх.
Если бы Дорошу сказали, что человек, принесший ему сведения, Аркадий Юков — исполнитель партизанской воли!..
СУТКИ, ЧАСЫ, МИНУТЫ…
«В моей жизни ожидается коренной перелом», — записала Женя в дневнике тридцать первого августа.
Первого сентября в дневнике появилась запись:
«Я с ужасом осознала, что мы с мамой — совершенно разные люди. Мама — чужой для меня человек. Психология ее осталась на уровне 1917 года. У нас — коренные, принципиальные разногласия по всем вопросам».
Этой записи предшествовал бурный разговор с матерью.
— Как ты посмела… как у тебя хватило… как ты могла выгнать
Сашу!!! — вскричала Женя, проводив Сашу неизвестно куда. Перемежая слова рыданиями, она выкрикнула полдесятка разных обвинений и потребовала, чтобы мать ответила, почему она поступила так подло, предательски.— И слава богу, что подло, если ты считаешь это подлостью, — ответила мать. — По-моему, это разумно, я так понимаю. С пистолетом сейчас только смертники разгуливают. И бог с ними, это ихнее дело.
— Да я сама с радостью возьму пистолет! — воскликнула Женя. — И начну стрелять, стрелять! — Она несколько раз сжала и разжала палец, показывая, как будет стрелять.
— Твое ли дело с пистолетами обращаться? — укоризненно спросила мать. — Закружил тебе голову этот Сашка! А что он понимает в жизни? Понимает он, для чего живет человек? Вот для чего ты живешь? Для счастья ты живешь. А счастья с пистолетом не добудешь.
— Мы добудем! — сказала Женя.
— Мы, мы! — передразнила мать. — А кто это вы? Сопляки, что вы сделаете? Да ничего. Переколят вас всех, и Сашку твоего… имени не хочу его слышать!
— А я буду повторять, повторять, повторять!..
— Возьму сейчас ремень — перестанешь повторять, — пригрозила Марья Ивановна.
Тогда-то Женя и написала, что у нее с матерью — коренные, принципиальные разногласия по всем вопросам.
«Если она подымет на меня руку, я немедленно ухожу из дому, клянусь в этом!» — записала Женя.
Она знала, что практически мать вряд ли сможет высечь ее, но у нее хватит ума предпринять такую попытку. Замахнется, ударит, а потом будет хвастаться перед соседями, что выпорола дочку, вложила ей ума.
Вы-по-ро-ла. Слово-то какое ужасное, стыдное, бр-р!
«Теперь я с нетерпением буду считать часы и минуты до прихода Саши, — записала Женя. — С сегодняшнего дня с матерью у меня нет ничего общего. Мы можем только с нею есть за одним столом — и все. Все!!!»
И действительно, Женя вышла из своей комнаты только к ужину.
— Успокоилась? — миролюбиво спросила мать.
«И не думала!» — мысленно ответила Женя.
— Ну, молчи, молчи.
— Там опять к тебе какой-то… — утром гневно сказала мать.
«Кто?!» — было написано у Жени на лице, когда она выбегала в коридор. Женя не сразу узнала Андрея Михайловича Фоменко.
— Вы? — наконец спросила она.
— Спокойно, Женя, — сказал Андрей Михайлович. — Один вопрос: Саша Никитин к тебе заходил?
— Не было никакого Никитина, не было! — закричала мать, пытаясь распахнуть дверь в коридор. Женя изо всех сил уперлась в дверь спиной.
— Да, — прошептала она.
— Так, — хмуро проронил Андрей Михайлович, когда Женя сказала, куда ушел Никитин. — Ну, спасибо! — Он протянул ей руку, и в этот миг мать, поднатужившись, отшвырнула Женю к двери.
— Ураган, — усмехнулся Андрей Михайлович.
Мать схватила Женю за руку, втащила в комнату.
— Ни с места, ни с места! — кричала она, топая ногами. — Ни за порог… ни шагу… ни за порог!