Досье генерала Готтберга

После гибели Кубе положение подпольщиков в Минске значительно осложнилось. О том, чтобы Лизе вернуться в Минск, не могло быть и речи. Гестапо искало ее, на всех заборах и столбах висел портрет убийцы гауляйтера, который, кстати, мало напоминал оригинал.

Инга Тоболевич, Пауль Зиберт и даже профессор Никольский — все были вынуждены перейти на нелегальное положение и скрываться. В сложившихся обстоятельствах, о которых немедленно было доложено в центр, из Москвы пришел приказ: Голицыной вернуться. За Лизой прислали самолет.

Катерина Алексеевна оставалась пока с Савельевым. Она, Зиберт, Тоболевич и Никольский, мозговой центр партизанской разведки, всерьез подумывали об устранении Готтберга и искали подходы к новому гауляйтеру. О том, что провалилась операция, которую готовились провести во время парада 20 сентября, и кто-то выдал партизан, словно забыли. Во всяком случае, как показалось Лизе, расследование заглохло. А ведь кто-то предал, и он, предатель, оставался в рядах партизан. Это не давало Лизе покоя. Но ее отзывали в Москву, и дальнейшие события в Белоруссии разворачивались уже без нее.

Провожая Лизу на партизанском аэродроме, Катерина Алексеевна тепло обняла ее: «Спасибо тебе, девочка, ты молодец, — сказала она. — Я тоже скоро вернусь в Москву, так что мы с тобой еще увидимся».

Но они не увиделись. Ранним промозглым утром 10 октября 1943 года никто из них не мог предвидеть, что случится дальше.

В Москве Лизу встретил Симаков. Обнимал, благодарил, восхищался мужеством, обещал представить самому Лаврентию Павловичу Берия. Потом открыл для нее квартиру Белозерцевой на улице Горького.

— Катерина Алексеевна хочет, чтоб вы остановились у нее, — объяснил он, — она скоро вернется. — И… куда-то исчез.

В квартире Белозерцевой Лиза прожила месяц. Хозяйка не вернулась, Симаков же не объявлялся и на звонки не отвечал. На Лубянку Лизу не вызывали. О ней вообще как будто забыли вовсе. Только перед самыми ноябрьскими праздниками приехал Симаков. Он осунулся, еще больше похудел, был явно встревожен. Пробыв недолго, сказал, что Лизе надо вернуться на фронт к Рокоссовскому. Все уже согласовано. О Катерине Алексеевне и о том, что происходило в Белоруссии после отъезда Лизы, не обмолвился даже словом. На вокзал проводить не пришел. Вместо полковника появился помощник, незнакомый Лизе майор. Он привез документы, справки, закрыл за Лизой дверь квартиры, а ключ положил себе в карман. Как-то очень по-хозяйски, как показалось Лизе.

Она не стала спрашивать его ни о чем. Бесполезно — все равно не скажет. Но про себя осознавала ясно, что-то случилось. У Савельева. Что-то случилось с Катериной Алексеевной. То, что никто не мог ожидать и предусмотреть. Во всяком случае, о гибели Готтберга ничего не было слышно, тогда как о смерти Кубе трубили все газеты. Лиза не обижалась на Симакова, понимала, ему не до нее. И даже не знала, уезжая из Москвы на Запад, куда отодвинулся фронт, что Симаков опять спасает ее, спасает в который уже раз, от незаслуженных обвинений, а может быть даже от ареста. Лиза догадывалась, что даже сам ее отъезд из партизанского лагеря в Москву не был инициативой центра, как ей сказали, — Катерина Алексеевна настояла на нем, чтобы вывести ее из-под страшного удара, который решила принять на себя.

Лиза не знала, что два месяца, проведенные в Белоруссии, о которых она напряженно думала, глядя на проплывающие за окном вагона пейзажи, станут самыми главными в ее жизни и перевернут все до основания. Но все обстоятельства, скрытые от нее в конце 1943 года, откроются Лизе гораздо позже, после окончания войны, когда многих из главных действующих лиц операции по устранению гауляйтера Белоруссии Кубе уже не будет в живых. Она останется одна. Одна за всех. Как в ночь на 21 сентября перед самим гауляйтером, на грани жизни и смерти.

В середине апреля 1945 года эсэсовская часть численностью чуть меньше дивизии, сформированная из охранных подразделений, базирующихся вокруг Берлина, прибыла в район Одера. Командовал частью штандартенфюрер СС Рональд фон Корндорф. Перед частью была поставлена задача временно закрыть до подхода резервных войск брешь, образовавшуюся после удара русских в этом направлении. Единственным человеком среди командного состава части, имевшим реальный боевой опыт, был штурмбанфюрер СС Рудольф Крестен, служивший до 1943 года в дивизии «Дас Райх». После серьезного ранения его комиссовали в тыл. Но теперь фон Корндорф очень рассчитывал, что Руди поддержит его грамотным, толковым советом. Он вызвал Крестена к себе и практически предоставил ему полную свободу действий, и Крестен взялся за дело. Он быстро организовал разведку и определил расположение передовых частей русских. Оборону заняли на возвышении, предоставив русским брать штурмом высоту, с которой открывался прекрасный обзор, а тыл был прикрыт лесом и притоком Одера. Перед сражением всем было приказано надеть парадную форму и особое внимание обратить на внешний вид:

— Помирать, так красивыми, — мрачно пошутил Крестен, обходя позиции.

Удар обрушился на рассвете следующего дня, массированный и жесткий. Русские атаковали силами, превосходящими не то что вдвое — втрое. Продержавшись три с половиной часа, но, не дождавшись ни наземных резервов, ни поддержки с воздуха, эсэсовцы, вооруженные легко, даже без единой пушки, попятились. Фронт был расчленен на три части, и вскоре отступление превратилось в бегство. Сам фон Корндорф со штабом попал в плен. И только небольшая группа солдат во главе с Крестеном сумела вырваться из окружения и уйти к Берлину. Дым, удручающий запах горячего железа стлались по земле. Споткнувшись о корягу, Крестен со всего маху рухнул в траву, больно ударившись плечом о пень.

— Господин штурмбанфюрер, — его денщик Фриц схватил его за плечи и приподнял. — Что с вами? Вы ранены?

— Нет, все в порядке, — Крестен встал, отряхиваясь.

Вокруг него собралось человек пятнадцать автоматчиков, все рядовые. Бой на высоте затихал. Только иногда над верхушками леса слышался свист снарядов. «Да, спасти Берлин, как просил лично рейхсфюрер, не удалось, — иронически подумал Руди. — Даже ко дню рождения фюрера».

Плотный огонь артиллерии, танки, которые применили русские, сделали свое дело. Брешь расширилась, и теперь они ринулись в нее, разрезая немецкие части, как пирог ножом.

— Что будем делать? — спросил, нарушив молчание, Фриц и в голосе его послышался испуг. — Нас здесь захватят?

— Если мы будем стоять и рассуждать — совершенно точно, — ответил Крестен. — Надо пробиваться к своим, пусть еще побегают за нами. Хотя, я думаю, вряд ли они станут этим заниматься. Сейчас у них есть дела поважнее. За мной, и не терять присутствия духа! Еще повоюем! — скомандовал он и первым устремился в глубь леса. Эсэсовцы последовали за ним.

Штандартенфюрер СС Рональд фон Корндорф сидел на складном стуле перед допрашивавшим его русским офицером в полуразрушенном здании бывшей лютеранской богадельни. Он был ранен, потерял сознание, вот его и взяли, так бы ни за что не сдался живым. Сильно болела перевязанная голова, ее задело осколком, ныло простреленное плечо.

— Молчит, гляди на него, — хохотнул, ткнув в Корндорфа пальцем, какой-то солдат, на редкость высокого роста, но очень нескладного телосложения. — Видно сразу, чистоплюй. Арийский дух демонстрирует. Как собака породистая, все у него по таблице.

— Васюков, а ну уймись! — прикрикнул на него офицер. — И давай, давай иди отсюда. Всю комнату перегородил, не по тебе здесь размерчик помещения.

— Да, я только поглядеть, интересно ведь, — насупился солдат обиженно.

— Вот и погляди издалека, — настаивал офицер, — что сказал?