Досье Сарагоса
Шрифт:
В 1943 году он является тенью главы Гестапо во всех расследованиях рядом с комиссаром уголовной полиции Карлом Гирингом, который умрет от рака зимой 1943 года.
Третий человек команды, это Хайнц Паннвиц, родившийся в 1911 году, капитан (хауптштурмфюрер) СС. Он помогал в Праге Гейдриху до убийства последнего. Именно он, вместе с Мюллером, организовал уничтожение виновных в этом по-кушении и, практически сразу же, — безжалостные репрессии во всей стране. Тем не менее, Паннвиц это тот самый человек, который — если поверить его за-явлениям еженедельному журналу «Дер Шпигель» в 1968 году — отстаивал свое мнение, что Гестапо «должно было покончить с пытками и жестоким обращени-ем, которые, в конечном счете, оборачивались лишь тем, что порождали новых противников, и что лучше стоило бы
Типичная двусмысленность Мюллера. Провести игру с пленниками зондерко-манды. Но к чему должна была эта игра привести?
Осенью 1942 года Гитлер все еще был в гневе. Когда ему сообщили о первой волне арестов, он формально приказал Мюллеру «покончить с этим до конца года». Теперь было уже лето 1943 года, и то, что Гитлер принял за маленькую измену, не прекращало расширяться.
В Абвере иронизировали. В своем докладе Гиммлеру и Гитлеру, датированном 24 сентября 1942 года, Мюллер уверял, что в настоящее время «Красный ор-кестр» «абсолютно разгромлен». Но доклад Абвера от 24 марта 1943 года при-вел намного больше данных, чем предыдущие обзоры руководителя Гестапо. Очень странно, но Гестапо-Мюллер тут же снова набросился на молодого про-курора Манфреда Рёдера: с этим пора заканчивать. Из 117 текущих дел, 76 бы-ли завершены для судебного производства. Чего он, мол, еще ждет, чтобы начать процессы?106
При подробном исследовании того, что последовало из этих дел, то есть, из то-го, кого осудили и казнили, или же, после неприметного вмешательства Мюллера, пощадили, складывается однозначное впечатление, что кто-то каким-то об-разом на расстоянии управлял удивительной сортировкой. Жертвоприношение того или иного агента навсегда ложилось тяжелым бременем на советский ап-парат в Германии, в Бельгии, в Нидерландах, во Франции, и т. д., однако, не было ли у «Центра» своих причин посылать на расстрел некоторых из своих преданных агентов, чтобы этим спасти других? Других, которых мы после 1945 года обнаружим, из расчета одного из трех, если говорить только о сети Треп-пера, в Восточной Германии, да еще и почти сразу же на первостепенных должностях!
Возвратимся к этому аспекту проблемы. В 1943 году самое важное состоит в том, чтобы хорошо уяснить себе, что технически Берлин не мог бы вести свою большую радиоигру только лишь с одними работающими под его контролем радистами — т. н. «пианистами». Ему нужно было держать при себе достаточно ин-форматоров, чтобы надлежащим образом отвечать на вопросы Москвы, которая часто требует новых сведений от X или Y, и которая может с их помощью полу-чить определенные данные о людях, а также тактические и стратегические по-дробности.
ОКВ (Верховное главнокомандование немецкого Вермахта) беспрерывно жало-валось, что Борман и Мюллер присвоили себе право копаться в его документах, чтобы с их помощью заставить Москву поверить в то, что ее сети продолжают функционировать, даже понеся потери. Идентичные жалобы поступают и от Ка-нариса. Вообще-то, это Абвер был создан для проведения такого рода опера-ций, но зондеркоманда, располагая поручительством Гиммлера и приказами Гитлера, могла по своей прихоти распоряжаться сведениями и связями Канари-са. Риббентроп в министерстве иностранных дел, со своей стороны, злился отто-го, что не принимал участие в «Большой игре», и что сведениями из документов его министерства пользовались без его разрешения.
В своих воспоминаниях (пусть даже «отредактированных» в соответствии с его вкусом и со вкусом его бывших хозяев в Москве), Леопольд Треппер уточнял: «Начиная с лета 1943 года, никто иной, как сам Мартин Борман вплотную заин-тересовался этим делом. Он не только создал группу экспертов, готовящих ма-териалы, нужные для «Большой игры», но и самолично пишет и редактирует донесения для Москвы».
У Канариса ходили слухи, что на
самом деле Борман и Мюллер под предлогом дезинформации вели игру в согласии с Москвой. Тем более что после поражения под Сталинградом среди высокопоставленных фигур Берлина, если не счи-тать тех, кого фанатизм лишил слуха и зрения, уже мало кто верил, что Герма-ния еще может выиграть войну.Все историки знают, что многие, от Геринга до Гиммлера, и от Гиммлера до Бормана, чтобы спасти свою жизнь, пытались вести переговоры либо с Западом, либо с русскими, под предлогом защиты будущего Германии.
Другое замечание: если верить немецким архивам, то Мюллер и Борман в пред-дверии 1944 года использовали, по крайней мере, половину из приблизительно двухсот передатчиков, запеленгованных, захваченных или работавших под их контролем в Европе, из них пятьдесят на Балканах.
Иными словами, для такой работы им понадобился бы не один, не два или три «Макса», а несколько десятков. Но ведь невозможно, чтобы такое количество двойных агентов могли бы так долго водить Москву за нос. Несколько приме-ров, приведенных ниже, впрочем, доказывают, что это и не могло быть так.
Потому удивительно, что как апологеты, так и противники «Красного оркестра» затуманили эту проблему. Впрочем, даже чествуя героев этих сетей, наиболее фанатичные советские историки избегали называть такие цифры. И почему Москва никогда ни слова не говорила по поводу Бормана и Мюллера, двух ос-новных виновников этих манипуляций? Это молчание — одна из убедительных причин того, почему появилась эта книга.
8.5. Загадочные побеги, но без наказания охранников
Столь же трудно хоть на минуту поверить, что никто из радистов, находившихся под контролем немцев, не предупреждал Центр. Весь мир знает, что в условиях техники радиопередач того времени операторы, принимавшие радиограммы, знали «почерк» каждого из своих «корреспондентов», как меломан на слух узнает игру пианиста. И даже если они были перегружены сообщениями, то од-ной ошибки, вставленной в текст, было бы достаточно, чтобы предупредить, что они уже не на свободе.
При рассмотрении дела Йоханна (Иоганна) Венцеля, одного из основных персо-нажей «Оркестра» в Северной Европе, мы узнаем, что в день его ареста, 30 июля 1942 года, ему хватило времени, чтобы предупредить, что его взяли. Старый групповод агентурных сетей ГРУ, Венцель с 1933 по 1935 годы работал в Германии, после чего уехал в Бельгию и в Нидерланды закладывать основы сетей, которые затем унаследовали как Гуревич-«Кент», так и Леопольд Треппер, он же «Жан Жильбер», «Отто», «Дюбуа», «Дзумага» и другие псевдонимы.
У Венцеля, агентурный псевдоним для Центра «Герман», была любовница по имени Жермена Шнайдер, швейцарка по происхождению. Она еще в 1928 году прошла проверку как курьер Коминтерна, прежде чем стать его курьером в Ни-дерландах, Бельгии и Люксембурге. Когда эту пару арестовывают, то комиссар зондеркоманды Томас Амплетцер становится «контролером» Венцеля, который лишь после жестокой «обработки» согласился участвовать в этой игре, которая изначально велась «краплеными картами», так как на том конце линии генерал Абакумов и его помощник Павел Мешик (которые со стороны СССР играют ту же роль, что Борман и Мюллер играют с немецкой стороны) притворяются, что об-мануты. И как внушить доверие к Венцелю?
Абакумов не жалеет людей. Дело «Макса», когда он пожертвовал жизнями не-скольких тысяч советских солдат, это подтверждает. И когда Амплетцер застав-ляет Венцеля настойчиво просить Москву отправить двух техников, их сбрасы-вают в Германии на парашютах в сентябре 1942 года… после чего они немедленно были арестованы. Впрочем, это подвергло Венцеля риску того, что его впоследствии могли бы обвинить в том, что это он устроил им ловушку.
Игра длится пять месяцев. Затем в январе 1943 года Венцель замечает, что охранник помещения, где он содержался, оставил ключ с внешней стороны сво-ей двери, не защелкнув ее. Тогда он оглушил охранника, когда тот мешал ко-чергой в печи, и убежал через окно. Он смешался с толпой на улицах Брюсселя, потом убежал в Нидерланды, откуда, благодаря своей сети «Хильда», он преду-предил Москву, что все в порядке.