Дотянуться до моря

Она пьяненько рассмеялась своей шутке, но неожиданно икнула, у нее подогнулась коленка и она чуть не съехала вдоль стены вниз, подхватив себя уже у самого пола.

«Да она конкретно в хлам», — уточнил для себя я и скосил глаза на Иву. Та в панике переводила взгляд с дочери на меня, ее рот открывался, как будто она хотела что-то сказать, но не знала, что.

— Что ты имеешь в виду? — сформулировала, наконец, вопрос к дочери Ива, глядя при этом почему-то на меня. — Когда это ты видела дядю Арсения… неодетым? Что ты выдумываешь?

Ее голос истерично подвзвизгнул в самом конце.

— И ничего я не выдумываю, — ухмыльнулась в ответ Дарья, издевательски-раздельно добавив: — Ма-ма! И между прочим, я вас обоих тогда спалила. Ты думала, что я сплю, а я не спала и все видела в зеркало. Твои ноги были у дяди Арсения на плечах, а руками ты делала… м-м, как бы это сказать… маммопальпацию, вот! Усиленную такую маммопальпацию. Помнишь, помнишь? Что, скажешь, не было?

— Бо-оже! — простонала Ива, прижимая нервно скомканный край простыни ко лбу, — было видно, что она вспомнила.

Я тоже хорошо помнил этот момент. Это было лет десять назад, тоже в конце лета. В Москве стояла жара, и спасая Иву с восьмилетней дочкой на руках от двух часов чудовищной духоты в переполненной пятничной электричке, я вез их на машине в Шарапову Охоту на дачу. Мы еле двигались в глухой пробке на МКАДе, Дарью сморило, она тихо посапывала на заднем сиденье. Стекла были опущены, но редкий ветерок вместо прохлады заносил в салон только жар плавящегося асфальта, раскаленных тел ползущих рядом машин и копоть от сгорающего в их топках бензина. На пассажирском сиденье Ива, спасаясь от жары, лениво обмахивалась свернутой вдвое газетой. Ее тонкий сарафан были расстегнут и сверху, и снизу, и только пара пуговичек на пупке не давала полам распахнуться совсем. Правую ногу Ива задрала на торпедо, и ее полупрозрачные сиреневые трусики то и дело оттягивали мой взгляд от кормы ползущего впереди авто. Мы с Ивой стали любовниками совсем недавно, ее тело для меня еще было полно тайн, и я готов был открывать эти тайны каждую секунду времени, проводимого нами вместе. Вот и сейчас, в очередной раз в зеркале заднего вида убедившись, что Дарья безмятежно спит, я осторожно положил руку Иве на колено. Продолжая с невозмутимым видом щуриться на горящий оранжевым закатный горизонт, Ива взяла мою руку за запястье и переложила существенно выше и правее. Мы оба тихо засмеялись. «Съедем куда-нибудь в лесок?» — предложил я. «Нет, плохая идея, — ответила Ива. — Если Дашка проснется, бечь будет некуда. Смотри, навстречу почти свободно. Разворачивайся, чрез десять минут будем на Перекопской. У меня есть ключи от Сониной квартиры. Уложимся минут за сорок, а там, глядишь, и на МКАДе посвободней станет». «А там если Дашка проснется, куды бечь? — подначил я, вспоминая маленькую однокомнатную квартирку, где жила мать Аббаса Софья Леонидовна, которую у них в семье за глаза ее все — даже Аббас — называли Софой. — Или в ванной будем?» «В ванной некомильфо, — совершенно серьезно отозвалась Ива. — Я с комфортом трахаться люблю. Мы положим Дашку на раскладушку на кухне. Дверь закрывается на защелку, так что в случае чего успеем замести следы». Я с восхищением посмотрел на невозмутимый Ивин профиль и включил поворотник к съезду на ближайшую развязку.

Этот раз я запомнил надолго. Ива была горяча, как крышка кипящего чайника и ненасытна, как белая акула посреди стаи тюленей. Ее ноги были у меня на плечах, руками она с силой дюжего тестомеса тискала себе грудь, чтобы не кричать — кусала губы. За полчаса мы уложились два раза, и только странное чувство, что кто-то на меня смотрит, не давало мне полностью раствориться в происходящем. И сейчас я понял, что имела в виду Дарья: старый платяной шкаф в торце комнаты имел зеркало в средней своей трети. Дивана, на котором мы упражнялись, из-за кухонной двери было никак не увидеть, вот только стекло у двери было прозрачным, и притворяющейся спящей Дарье с кухни все было видно, как в телевизоре.

Я многозначительно посмотрел на Иву. Мы неоднократно, особенно в последнее время, обсуждали с ней вопрос, насколько Дарья может быть в курсе наших отношений, и каждый раз Ива убежденно говорила, что дочь с головой в собственных комплексах и переживаниях, и ни о чем даже не догадывается. И что, если бы это было не так, Дарья обязательно пришла бы с этим к ней, к матери, ведь они лучшие подружки. И вот сейчас выяснялось не только то, что Дарья раскрыла нас еще сто лет назад, но и то, что все это время «лучшая подружка» молчала об этом матери, «как рыба об лед». Все это было в моем взгляде, обращенном на Иву, но та явно была «на другой волне». Что делать, как выворачиваться из ситуации — вот какие вопросы были в ее растерянном взгляде, который я получил в ответ.

— А где Володя? — наконец нашлась Ива, и ее сразу словно прорвало: — А почему ты не с Володей? Я же велела тебе быть с Володей? Где Володя?

— Да пошел он! — по-итальянски экспрессивно взмахнула рукой Дарья, — Он мудак, я его послала. И вообще, чего вы это толкаете девушку в незнамо чьи недоразвитые объятия? Ее, может быть, к старшим тянет. Вот, с вами, например, ей хочется.

И сделала глазками и краешками губ что-то не просто пикантное, а совершенно откровенно-неприличное, — даже я поперхнулся от неожиданности. Ива на вздохе закрыла рот рукой, в ее глазах плескался ужас.

— Даша, что ты несешь? Как ты выражаешься? — простонала она, и тут ее осенило: — Да ты пьяна!

— Не больше твоего, мамочка, — не спустила матери Дарья, красноречиво указывая подбородком на полупустую литруху Хеннеси. — И в выражениях, кстати, тоже беру пример с тебя. Как ты только что выдавала, так я просто воркую, как голубица.

Ива осеклась и с мольбой в глазах воззрилась на меня. Я сделал вид, что меня здесь нет, потихоньку отполз в другой угол кровати и, наконец, полноценно укрылся полотенцем. А Дарья и не думала останавливаться:

— И вообще — где Володя, где Володя? — очень похоже передразнила она мать. — Это я хочу тебя спросить, мама: например — а где папа? Почему ты в постели не с папой, а с чужим дядей?

«Чёй-та с чужим-та? — вступился я за Иву про себя. — Мы ей совсем даже и не чужие!»

— Бо-оже! — простонала Ива, пряча пылающее лицо в ладони, но Дарья не унималась.

— А я тебе скажу, мама, — теперь тоном училки, поучающей нерадивого ученика, продолжила она. — Как говорится, элементарно, Ватсон. Просто кое-у-кого кое-что побольше будет, чем у… некоторых. А я-то еще не понимала, что ты имела в виду, когда говорила про размер!

— Я говорила про размер? — еле слышно, одними губами спросила Ива. — Я не помню…

— Ну, как же, мамочка! — с прокурорски-изобличающей улыбкой воскликнула Дарья. — Я давеча тебе рассказывала про Володю, говорила, что ни благообразностью он, ни размерчиком не вышел, а ты еще так многозначительно сказала: «О, да, размер имеет значение! Ба-альшое значение!» И еще так пальцем вверх сделала, как отец.

— Да я совсем не то имела в виду! — воскликнула Ива. — Я вообще не поняла, что ты об этом!

— Не пудри мне мозги, мама! — пресекла попытку перехватить инициативу Дарья. — Уж я-то знаю, что ты имеешь в виду, когда что-то говоришь!

Перед моим мысленным взором возник неведомый мне тщедушный Володя, ублажающий Иву в ее любимой позе, я представил недоуменное выражение лица оглядывающейся через плечо Ивы, словно вопрошающей: «Is anybody there?»[i], и не сдержал улыбки от этой уморительной картины. Наверное, меня можно назвать бесчувственным, но комизма во этой интермедии было все же больше, чем драмы. По крайней мере, сейчас мне было смешно.

Но Иве — точно нет. Она собрала волю в кулак, набрала в рот воздуха и загремела страшным голосом:

— Даша-а! Я запрещаю тебе разговаривать со мной о таких вещах и в таком тоне!!

Мне показалось, что поток праведного гнева из материнских уст сейчас сметет дочь, как ураган былинку, но Дарья устояла.

— Ма-а-а-ма! — закричала она в ответ еще громче. — Ты вообще не можешь мне ничего запретить! А если ты не перестанешь на меня орать, я сейчас пойду и утоплюсь в бассейне! И не смей меня никогда больше звать своей дурацкой Дашей! И не дай бог, Дашкой! Я — Дарья! Ты поняла?!!