Дотянуться до моря

— Да, — соврал я. — И еще: Ар Миилет, Песь Нямая. Тоже персонажи.

— Надо же, точно, — улыбнулась сквозь слезы Дарья. — А я не замечала.

И она снова погасла. Большой ясности в вопросе этот короткий диалог не прибавил, и я с опаской посмотрел в угол, куда улетел стул, давеча паривший над столом. Стула в углу, слава Богу, не было, но это тоже ничего наверняка не определяло. Спросить у Дарьи, считает ли она, что все вокруг происходит в реальности, или это только очередная серия трипа, я постеснялся. Другое дело — подумать ей это! Если…. Ну, понятно. Я напрягся до боли в висках, подумал, но ответа не услышал, и вообще Дарья никак не отреагировала. Так, это хорошо, хотя, опять же, полной гарантии не дает. Ладно, продолжим вербально.

— То есть злой Зер Калалуш — то есть, имеется в виду, твой отец — ее не убивал, потому что сам недавно умер, — тихонько, без напора, спросил я. — Тогда кто же ее убил? И — убивал ли ее кто-нибудь вообще? И — почему ты думаешь, что твоя мама вообще мертва? Может быть…

— Не может, — грустно покачала головой Дарья. — Я поняла — ты не уверен, не в трипе ли ты еще? К сожалению, нет, мы давно вернулись. Мама мертва, Софа звонила. Она сказала, что дома заклинило дверь, мама полезла через балкон и сорвалась. Несчастный случай, как у бабушки с газом. Только я знаю, что это — не несчастный случай. Маму убили.

Я смотрел на Дарью и не знал, верить мне своим глазам и ушам, или нет. Дарья увидела это в моих глазах, по столу пододвинула мне телефон.

— Позвони ей, — предложила она. — Она не отвечает, ни на мобильном, ни на домашнем. Я сама думала сначала, что это… у меня в голове, звонила Софе, переспрашивала. Но — нет, к сожалению нет. Мамы нет, Софа видела ее тело. Только она бубнит, что это несчастный случай, а я точно знаю, что нет.

— Почему ты так уверена? — глухо спросил я. — Может, расскажешь, что знаешь, и мы вместе подумаем?

Софа позвонила в семь утра, когда Дарья была еще в трипе. «Хорошо что я догадалась телефон поставить на вибрацию и под задницу положить, — грустно усмехнулась она. — Если бы он начал горланить рядом на тумбочке, представляю, чтобы я успела увидеть, прежде чем вернулась бы ии поняла, что это всего лишь телефон. А так мне привиделось, что я была у стоматолога, и все они там уверяли меня, что лучше всего лечить зубы в прямом смысле через задницу. И — главное, что они-таки меня убедили, и уже начали сверлить. Слава Богу, я была уже «на титрах» и быстро вернулась! Представляешь, как бы мы покатывались со смеху?» Я представил, — это было смешно, но сейчас мне не захотелось даже улыбнуться. Софа сказала, что вчера очень поздно вечером, или даже уже ночью Ива, видимо, куда-то собралась, не смогла открыть дверь, которую у них частенько заедало, и решила перелезть на соседний, общий балкон, чтобы спуститься по лестнице. Но она была в туфлях на каблуках, и неловкая обувь, видимо, соскользнула с уступа балкона. Пальцы не выдержали, и Ива сорвалась вниз. Поскольку время было позднее, никто момента падения не видел, за кустами на газоне тело в глаза тоже не бросалось. Умерла она не сразу, возможно, звала на помощь, но никто не услышал. Обнаружил ее сосед, рано утром выходящий выгуливать собаку. Приехавшие полицейские обнаружили мобильник и начали обзванивать родственников. Абоненты «Муж» и «Доченька» не ответили (здесь, на Украине Дарья купила местную «симку», номер которой она сообщила матери и Софе, но Ива в контакты телефона этот номер, видимо, не записала). Ответил абонент «Любимая свекровь», которая срочно приехала и опознала невестку, потом — позвонила Дарье. Все.

— Ну, и что здесь, по-твоему, не так? — хмуро спросил я, когда Дарья закончила. — Что указывает на то, что это — не несчастный случай?

Дарья посмотрела на меня так, как смотрят на человека, запнувшегося в ответе на вопрос: «Сколько будет дважды два?»

— Как минимум три вещи, — уверенно ответила она. — Мама в молодости серьезно занималась спортивной гимнастикой, но уже в девятом классе вымахала за метр семьдесят. С таким ростом у нее шансов не было, время лошадей типа Турищевой прошло. К тому же она что-то там повредила, ну, и бросила. Но закалочка осталась. Я ее в детстве как-то раз довела, она меня за ухо схватила, — мне показалось, мочку клещами зажали. И отцу она палец из сустава «на раз» вывернула, когда он драться на нее полез. Пакеты из магазина прет тяжелющие, — у нее пальцы синие, а она даже не замечает. И поручни у нас на балконах очень удобные, так что «пальцы не выдержали» — это не очень канает, разве нет?

Она говорила громко и уверенно, слезы высохли в ее глазах, наморщенный лоб выдавал лихорадочную работу мысли.

— Ну, может быть, — в сомнении пожал плечами я. — Но не более того. Кто знает, как оно все было на самом деле?

— Да, хорошо, согласна, — отмахнулась Дарья. — Но этот аргумент так, на сладкое. Второй посильнее. Вообще очень странно, что мать куда-то ночью собралась. И так сильно ей куда-то понадобилось, чтобы, не сумев открыть дверь, она полезла через балкон, при том, что после смерти бабушки она сама говорила, что стала бояться высоты? Очень сильно вряд ли, как скажет Софа. И последнее. Скажи, ты помнишь, чтобы мать была на высоких каблуках?

— Да, конечно! — воскликнул я прежде, чем подумал над вопросом, таким очевидным казался ответ, но подумав всего секунду, сразу отыграл назад: — Нет, погоди.

Я задумался. На первый взгляд, такая женщина, как Иваи высокие каблуки представлялись чем-то единым, неразрывным, дополняющим друг друга, как женские пальцы и красивые длинные ногти. Но в том-то и дело, что чем сильнее я напрягался, тем менее органичной представлялась мне Ивав образе «high heels». Дарья прочитала мои сомнения.

— Не напрягайтесь, Арсений Андреич, — снисходительным тоном сказала она. — Мама каблуки не носила в принципе. Она с детства комплексовала по поводу роста, и в школе ее дразнили «Длинное дерево ива». Отец ее в этом вопросе вообще доконал, — не знаете эту историю с их свадебными фотографиями? Чтобы невеста не выглядела выше жениха, они фоткались на лестнице, мама стояла на ступеньку ниже, из-под свадебного платья этого не было заметно. А за столом она сидела на стуле с укороченными ножками. За время жизни с отцом мать привыкла, что каблуки — это табу, она не умела их носить, и по улице не смогла бы в них пройти и тридцати метров.

— Я ей покупал как-то шпильки, — вставил я. — Высокие, красные, лаковые.

— Я так и думала, что это твой подарок, — кивнула Дарья. — Когда отца не было дома, она часто ходила в них просто по дому, любовалась на себя в зеркало. Они очень шли ей — высокая стройная блондинка на красных «шпиляках»! Я так завидовала ей! В них ее и нашли.

Слезы снова хлынули из Дарьиных глаз бурным потоком, она уткнулась головой мне в грудь, ее лопатки под полотенцем заходили ходуном. Успокаивающе гладя ее ладонью по спине, до меня как-то вдруг дошло, что Ивы, похоже, больше нет, и у меня тоже защипало под веками. С трудом сдерживая слезы, я прижался щекой к Дарьиным волосам, поцеловал в пробор, — так, наверное, сделала бы мать, утешая дочь в неожиданном большом горе.

— И дверь не могло заклинить, — пробубнила, чуть успокоившись, Дарья из глубины моих объятий. — Ее часто заклинивало, открыть можно было только снаружи, ключом. Мама все простила отца сделать, тот говорил: «да, да». А когда его не стало, я сама взяла моментальный клей и приклеила язычок, который западал, так, что он больше из замка не выскакивал совсем. Держало очень прочно, там нужно было обязательно подковырнуть отверткой или ножом, чтобы он снова выскочил, сам он никак не мог.

М-да, это были не девчачьи бредни, это было серьезно. Каждый из аргументов и по отдельности нельзя было отметать, а вместе они представляли собой едва ли не стопроцентное свидетельство, что Иваупала с балкона не случайно. Но кому нужно было ее убивать? А не была ли Ивина смерть продолжением странной череды напастей, свалившихся на меня. Или и в ее смерти я тоже могу быть обвинен? Голова закружилась.

Дарья выбралась из моих объятий, успокаиваясь, как на уроке медитации, длинно выдохнула, полотенцем вытерла лицо.

— Мне надо ехать, — серьезно посмотрела она на меня. — Я понимаю, что бросаю тебя здесь совсем одного, но мне нужно ехать. Я ненадолго, похороню маму и вернусь. Ты проводишь меня на вокзал?

Мы быстро собрались, но уйти, не прощаясь, не получилось. Мы уже обувались, когда в дверном замке заерзал ключ, и в квартиру ввалился Володя. Видок у него был еще тот — взъерошенные волосы, синяки под глазами, свежая царапина на шее. Несло от него чудовищной смесью перегара и какого-то жуткого парфюма, но в настроении он пребывал, похоже, преотличнейшем.