Дотянуться до моря

Какова же моя цель? Чтобы ты знала, с каким козлом и подлецом ты живешь. То есть, все мужики — козлы и подлецы, но по отношению к своим мы — дуры, как правило, питаем какие-то иллюзии.

Зачем я это делаю, зачем сдаю курицу, которая несла золотые яйца, — ведь последние лет шесть, как окончательно задурил мой Аббас, твой Арсений практически нас с дочерью содержал? Не просто потому, что твой муж меня бросил, я бы не стала опускаться до банальной бабской мести.

Да, у нас с ним все кончено, он меня бросил. И сошелся… Нет, не сошелся, это неправильное слово. Как старый кобель снюхивается с молоденькой сучкой, он снюхался с совсем еще девчонкой. Молодой, неопытной, глупой. С моей дочерью Дарьей.

Я пишу это, и плачу. Марина, Мариночка, мы же когда-то были подругами, помнишь? Да, я сука и сволочь, я легла под твоего мужа, но ты не представляешь, как мне было х…ево! Я пыталась тебя это объяснить, но ты не захотела понимать тогда, вряд ли захочешь и сейчас. Но мне и не нужно. Ты просто должна отдать мне должное — да, я трахалась с твоим Арсением, но я никогда не пыталась его у тебя увести. Скорее, наоборот, и кровожадные пацаны из Шатуры, поверь, здесь ни при чем. Если бы он не сделал стойку на Дашку, возможно, ты так никогда и не узнала бы о наших шашнях.

Но она влюблена в него, как кошка, и сдается мне, что твой снова, как когда-то в отношении меня, внушил себе, что любит девчонку. Или хуже, втрескался на самом деле. И тут уже твои интересы могут конкретно пострадать, подруга. Я повлиять, сделать тут ничего не могу, дочь полностью вышла из-под моего влияния. Не в меня она уродилась, в отца, царствие ему небесное, непослушная, упрямая, своевольная. Кстати, сейчас, когда я пишу это письмо, они оба на Украине, вдвоем в одной квартире. Причем это именно она эту квартиру для твоего организовала, это хата одного ее хахаля, с которым она познакомилась в Турции. Веришь, что молоденькая сучка оказывает там твоему супружнику исключительно моральную поддержку? Я — нет, он у тебя еще тот кобель, мимо запаха не пробежит.

Так что, если твой мужик тебе еще нужен — бей в колокола, труби тревогу, свистай всех наверх! Если нет — тогда извини, что пришлось вот так, по живому, открывать тебе на все глаза. Но ведь что для нас на самом деле хорошо, а что плохо, ведает Господь один, нет?

Будь здорова, подруга, прости за все, не поминай лихом. Ива Эскерова, в девичестве Вебер». И — дата, так врезавшаяся мне в память, дата Ивиной смерти.

Я захлопнул крышку ноутбука. Марина вздрогнула, подняла из ладоней лицо, — ее глаза покраснели, но слез в них не было. Скорее, ее вид выражал сейчас огромную, тяжкую усталость.

— Это правда? — спросила она.

— Да, — коротко ответил я.

— Все правда? — подумав, уточнила Марина.

— Да, — снова сказал я и добавил: — Вечером того дня, когда написано это письмо, Ива умерла.

Марина дернулась, в ее взгляде сверкнула какая-то странная надежда. Сверкнула и погасла.

— Это ничего не меняет, — вздохнула она. — Правда ведь?

— Правда, — ответил я. — Это ничего не меняет.

Марина встала, сделала несколько шагов в направлении спальни. Остановилась, взявшись рукою за дверной косяк, повернула ко мне голову.

— Ты на самом деле любишь ее, эту девочку, ее дочь? — спросила она.

— Наверное, да, — неопределенно пожал плечами я. — Скорее да, чем нет. Это очень сложно.

Марина состроила ироничную гримасу, должную означать: «Да, уж, понимаю всю сложность процесса кобеляжа!»

— Она похожа на нее? — спросила она вслух. — Она похожа на мать?

— Совсем не похожа, — покачал головой я. — Если только глазами.

Маринины губы задржали, ироничная мина рссыпалась.

— Но ведь ты говорил, что любишь меня! — сдавленно прошептала она. — Совсем недавно!

Я поднял на Марину глаза и сразу же отвел взгляд — смотреть на нее было больно.

— Недавно — это очень давно, — глухо ответил я. — В совсем другой жизни.

Марина скрылась в спальне, и через пять минут показалась оттуда, с грохотом волоча за собой свой ярко-желтый отпускной чемодан на колесиках. Снова нырнула в спальню, и вывезла второй, огромный, голубой — мой.

— Твой чемодан мне нужен для переезда, — сказала она, набирая чей-то номер на мобильном. — Потом верну. Поднимайся!

Последнее слово адресовалось кому-то, кто ответил на ее звонок. Через минуту дверь открылась, и в прихожую вошел Кирилл.

— Привет, отец, — хмуро поприветствовал он меня.

Я молча кивнул, отметив про себя, что отцом он назвал меня первый раз в жизни.

— Кирилл, бери чемоданы, вытаскивай, грузи в машину, — скомандовала Марина. — На ключи.

Тот вывез чемоданы на лестницу, закрыл за собой дверь. Мы с Мариной остались одни.

— Ну, все, — вздохнув, сказала она. — Пока поживу с Кириллом и Лизой, там посмотрим.

— Угу, — кивнул я. — Там посмотрим — это Кирилл Аркадьевич?

Марина остановилась, словно на что-то налетев, ее щеки вспыхнули.

— Лучшая оборона — это нападение? — усмехнулась она. — Не надо путать причину со следствием, Костренёв. После того раза я каждую секунду ждала, что это произойдет снова. Нет, я была тебе верна, просто стен между интересующимися мной мужчинами и собой, как раньше, не строила. Хотя, собственно, тебя это уже не касается. Счастья тебе с твоей молодой возлюбленной!

— Слушай, давай не будем превращать сцену прощания в балаган! — поморщился я. — Или я тоже должен пожелать тебе счастья с твоим немолодым воздыхателем?

— Не думала я, что у нас с тобой будет вот так, Арсений! — всхлипнула она. — Прощай!

— Прощай, — ответил я, глядя на носки ее медицински-чистых туфель.

Она вышла, тихо притворила за собой дверь, ее каблуки застучали вниз по лестнице, удаляясь — один пролет, второй — все, смолкли. Внезапно меня охватило ощущение, словно у меня отобрали что-то такое, что издавна, так долго, что казалось, что это было всегда, было со мной, и вдруг — р-раз! — не стало. «Как же я буду дальше без… этого?» — беспомощно подумал я, зачем-то оглядываясь по сторонам, словно ища, на что опереться. Полез в карман за телефоном, в бесчисленный раз за последние сутки набрал Дарьин номер. «Номер абонента сейчас недоступен, — затянул свою волынку ненавистно-сочувственный голос. — Попробуйте позвонить позднее». Все, опоры не было, не было ничего.

— Зря ты так, — внезапно раздался в ушах голос Кирилла.

Сын стоял в проеме арки и смотрел на меня с нескрываемым осуждением.

— Как — так? — переспросил я. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, матери изменял всю дорогу, — презрительно опустив уголки губ, пояснил отпрыск. — А теперь еще и с малолеткой какой-то связался.

Я смотрел на сына, и чувствовал, как неконтролируемая ярость сжимает меня за горло, не дает дышать, красной пеленой кислородного голодания застилает взгляд. Этот вполне уже сформировавшийся засранец, за свои неполные 23 года успевший причинить матери, мне столько родительских страданий, человек, чью задницу мы с Мариной только что едва-едва смогли отскрести от тюремной скамьи в сопредельном государстве — этот говнюк, по какой-то сатанинской иронии судьбы являющийся моим сыном, он мне выговаривает?! Он меня осуждает!!