Доверие

По неграмотности?

Все зря… Не нужно было лихорадочное строительство гиперсветовых монстров, горячечное возведение громадных заводов. унизительные медицинские освидетельствования, ложь, псевдострельбы, доисторические массовые аресты…

Выйти и сказать: мы уж приставились было бросить гореть две трети человечества, но недоразумение разъяснилось.

Да кто нас станет слушать потом? Кто поверит вообще хоть одному слову стоящего на трибуне? И это в момент, когда потребуется срочно спасать эту распроклятую планету от отравы, когда десятки видов уже вымерли там, в Антарктиде, где даже воздух, еще кое-как удерживаемый в ограниченном обьеме выбивающимися из сил синоптиками, вреден и приводит к смерти через десять-двенадцать дней? Кто станет слушать нас потом? Это общество, пусть не слишком четко, но всё же функционирующее сейчас, пусть трунящее над вождями, но всё же повинующееся им, превратится в хаос, из которого его не вывести! Превратится в обезумевшую толпу, рвущуюся к кораблям, вместо того чтобы строить вокруг Солнца барьер из поганых генераторов, которые все спасли бы, если б их придумали вовремя, если бы этот мальчик узнал об угрозе взрыва тремя годами раньше, или этот проклятый Совет… или еще кто-нибудь, о ком я даже не слыхал и никогда не услышу, и не смогу зачислить в список допущенных к информации, ибо в список зачисляют уже после сделанного, а не до. Оттого что никогда не знаешь наперед, что кому нужно оказаться, чтобы через десять, через двадцать лет это дало отдачу, и поэтому надо говорить или всё всем или ничего никому, и выбираешь второе, как всегда, ибо это проще, надежнее, привычнее… ибо исходишь, как всегда, из худшего…

Что же делать?

Ринальдо лихорадочно перебирал варианты… Вернее, ему казалось, что он перебирает варианты, а на самом деле голова его была абсолютно, звеняще пустой. Вариантов не было и не могло быть — была лишь страшная альтернатива, которой все боятся от сотворения мира: или-или. Он сидел и пытался придумать что-то третье, какой-то сторонний выход, отлично зная, что компромисса быть не может, и даже понимая краешком сознания, что выбор, собственно, уже сделан.

Что же. От удачи вождей пользу получает все человечество. За неудачу вождей все человечество платит.

Главное — сохранить доверие. Пусть даже крохи его — но сохранить. Не подвергать риску эти жалкие огрызки, без них станет еще хуже. Пока они есть — есть надежда, машина будет функционировать, а сколько в ней винтиков — пятьдесят миллиардов или пятнадцать — это не суть важно.

Но еще несколько секунд Ринальдо не мог продавить воздух через гортань. Первое же слово сделало бы выбор окончательным, и выбор этот был столь страшен, столь непоправим, что мышцы отказывались повиноваться сознанию.

— Чжу-эр, — тихо сказал Ринальдо потом. — Чжу-эр. Пусть он уснет.

— Что? — спросил терпеливо ожидавший Мэлор и растерянно закрутил головой. Он не понял. Ринальдо прикрыл глаза. На этот раз Чжу-эру требовалась секунда паузы, чтобы сменить насадку на комбинаторе.

Колени Мэлора вдруг подогнулись, он всплеснул руками и, не успев издать ни звука, мягко сник на пол. И стал лежать.

— Первым рейсом — на Терру, — сказал Ринальдо. — Скопировать оборудование его института — и туда же, к нему. На Ганимед пошлите сообщение о его трагической нелепой гибели в какой-нибудь катастрофе… или во время перестрелки. Держать в строгой изоляции. Пусть делает связь. Минимальный персонал. Подыщите какую-нибудь женщину получше, которая могла бы в то же время принять участие в его работе. Это крайне важно. Такие вот мальчики-правдолюбы обычно боготворят женщин как таковых и без них просто не могут работать. По себе помню… Причем вы должны полностью доверять этой даме.

— Так точно. — ответил Чжу-эр. — Я уже знаю, к кому обращусь с этой просьбой.

— К кому же? — с искусственным интересом спросил Ринальдо. Ему еще не хотелось, чтобы Чжу-эр уходил. Пусть говорит. Обсудим частности, как будто общие черты плана больше совсем не вызывают сомнений…

— Мэриэн Камински, 28 лет. Красива, чрезвычайно темпераментна и в то же время совершенно лишена высших эмоций. Инженер-вычислитель высшего класса. Должна была лететь вчерашним рейсом, но инспирировала беременность и получила полуторагодовую отсрочку.

— Послушайте, голубчик, но как же она полетит, если получила отсрочку?

— Если она будет знать, что ей предстоит заниматься привычной ей работой в достаточно комфортабельных условиях, ей не будет никаких причин сохранять беременность.

— Вот как… Откуда вы знаете о ней?

— Видите ли, товарищ председатель комиссии… К подобному маневру прибегает около трех процентов женщин, прошедших отбраковку и в последний момент трусящих. Служба Спокойствия регистрирует все подобные случаи, но не принимает никаких пост-мер. Из этих трех процентов, однако, всего лишь двенадцать особей воспользовались помощью случайных лиц. В том числе и упомянутая мною. Меня такие типы интересуют психологически.

— Вот как. Похвально. Что же, ступайте, голубчик. Унесите нашего антифашиста — и за дело.

— Есть.

А все-таки люди — дрянь, с удовольствием подумал Ринальдо. Рассказ об этой женщине неожиданно вдруг помог ему. Бессмысленно спасать людей. Надо спасать культуру, механизм, принцип. Оставшись один, Ринальдо поднялся, не глядя на принесенный Чжу-эром сок, подошел к бару и заказал себе три бокала крепкого вина.

…Бекки вернулась на Землю в конце октября. Она не могла находиться среди тех людей, тех стен и предметов, где все помнило о нем, все дышало воспоминаниями… Жить в той каюте, где они шестнадцать дней были вместе… Она не могла.

Долгое время она не в состоянии была работать вообще. Она провела зиму на Таити, с кем-то знакомилась, пытаясь забыться, но забыться не удавалось. Боль притупилась, но не проходила. Реабилитация большинства изоляционистов, прямо не замешанных в деле саботажа, прошла мимо нее, хотя где-то на поверхности сознания она ненавидела их, их всех — ведь кто-то, какая-то мелкая сошка, случайно, не понимая, что делает и что рушит, убила Мэлора… Её Мэлора… Но это было уже не важно. Важно было, что его нет и никогда больше не будет. Она ходила на работу, ходила с работы — одна. Она сама не верила раньше, что женщина может так долго быть одна, но странное дело — все были противны. Как скудно, тускло, думала она, и синий снежок поскрипывал под каблучками ее зимних туфель, и прозрачный сиреневый парок отлетал, медленно тая, с одиноких губ. Зачем он улетел, как глупо… думала она, а золотые и оранжевые листья, печально шелестя, медленно срывались с кренящихся ветвей и устилали ее путь мягким, пахучим, шуршащим ковром. Как скудно, как пусто, и так теперь надолго, на всю жизнь… и светлый летний дождь, озаряемый сполохами близких и дальних молний, рушился ей на плечи и смывал соль с окаменевших щек…

Года через три разработали превентивную прививку, и те, кто раньше был отбракован, получили возможность принять участие в колонизации Терры. Бекки подала заявку, думая забыться среди борьбы и лишений, но ей снова не повезло. «Уникальный случай»… — перешептывались врачи. Прививка вызвала у нее ужасную и, очевидно, неизличимую экзему. Фактически искалеченная, она вновь была принуждена остаться, чтобы работать в четверть прежней силы и лечиться всю жизнь…

Глава четвертая

Вся моя сознательная жизнь связана с Ленинским комсомолом и нашей великой ленинской партией, которые взрастили и воспитали меня таким, каким я есть.

Из выступления товарища Кириленко А. П., октябрь 1976 года

.

Я же ничего не понимал. Ничего не знал об этом мире! А теперь узнал? Понял?

Я понял… понял, что все зависит от меня. Меня обманывали, обманывали, обманывали — теперь я имею возможность обмануть. И имею необходимость обмануть. Имею право обмануть.

Имею возможность вмешаться, имею необходимость вмешаться — значит, имею право вмешаться.

Песий бред — от меня, от Бомки, зависит судьба пятидесяти миллиардов! Да неужели ради того, чтобы выручить эти нескончаемые миллиарды от беды, от такой беды, от такого обмана и насилия, я не пойду на что угодно?

Нет, не так. Пятьдесят миллиардов — это пустой звук. Пятьдесят, тридцать, десять… сто пятьдесят… Чего я хочу? Я не человечество хочу спасти, с этим справится и Ринальдо. Я хочу спасти каждого человека. Единственного. Неповторимого, незаменимого. Хочу, чтобы не было катастрофы. Чтобы все встало на свои места. Вернуться к Бекки хочу. Хочу, чтоб совесть моя была чиста. Чтобы не совершалось каждодневное, немыслимое преступление, эта гнусь, мерзость. Мерзости я не хочу, подлости! Мне противно от всего этого! Меня не интересуют проценты спасенных. Я не хочу, чтобы совершалась жестокость. Никакая. Ни большая, ни маленькая.