Дракон

А Сабота тем временем вскарабкался на верх стены. Первое, что он увидел, Стелуд и Бранко вели Джонду. Дракона не видно было, но пыль, вздымавшаяся каждый раз, как он издавал рёв, точно указывала, где он находился: за ближними скалами. Дед Панакуди семенил следом за стражниками, хотя те отгоняли его копьями. Позади старика шагали с толстыми палками в руках Двухбородый и Козёл, но, видимо, не решались напасть на вооружённых стражей. - Стойте! Приказ боярина Калоты! Остановитесь!
– что было силы закричал Сабота и даже сам удивился, откуда у него взялся такой громкий голос. Стелуд обернулся и, увидев на стене усатого человека с алебардой в руке, толканул Бранко. А Сабота снова крикнул: - Приказ боярина! Остановитесь! Стражники повиновались. Сабота глянул вниз, выбирая, куда спрыгнуть. И только тут заметил, как высоки крепостные стены. Кроме того, под ними пролегал глубокий ров и, спрыгнув, юноша оказался бы в воде или, вернее, в густой тине. Тщетно искал он глазами верёвку. Рядом находились лишь котлы со смолой да пучки соломы. Некоторые пучки были развязаны: должно быть, стрелки разжигали костры, чтобы вылить на копьеносцев кипящую смолу. Из-за этого, наверно, и возник пожар. Да, рядом не было ни верёвки, ни лестницы, только сухая солома - огромные снопы соломы, перевязанные лыком. Больше ничего. А внизу выжидательно смотрят на него стражники и вот-вот поведут Джонду дальше, к дракону. И тут Саботу осенило: надо спрыгнуть в наполненный водой ров верхом на снопе соломы! Солома всплывёт, и он не утонет. Нужно только покрепче ухватиться... Всё произошло так, как он рассчитал: солома погрузилась в воду, но сразу же всплыла на поверхность прежде даже, чем "посланец Калоты" успел наглотаться воды. Крестьяне приветствовали этот редкостный прыжок радостными возгласами, несколько человек бросились, протянули Саботе шест. Ухватившись за него, юноша выбрался на берег и тут же кинулся к Джонде. - Развяжите её!

– крикнул он. - Сначала скажи тайное слово боярина!
– огрызнулся Бранко, хватаясь за меч. И опять Сабота сунул руку в свою торбу, но на этот раз там оказался не перец, а какое-то месиво: перец размок в воде! - Боярин мёртв!
– крикнул Сабота.
– А если вам мало моего приказа, тем хуже для вас! Бранко, не отвечая, замахнулся на него мечом, Стелуд наставил копьё, но тут в воздухе просвистела брошенная кем-то дубина, и копьё брякнулось оземь. Вторая дубина обрушилась сзади на шлем Бранко. - Отведите Джонду домой!
– приказал Сабота. Четверо крестьян стали развязывать верёвки, опутывавшие девушку. Будто почуяв, что жертва ускользает от него, снова взревел дракон. Громкое шуршание говорило о том, что голодное чудище приближается.

– Бегите!
– раздался чей-то крик. - Отведите реку!
– распорядился Сабота.
– Остальное я беру на себя. - Кто ты, незнакомец?
– спросил один крестьянин, вглядываясь в его лицо. - Посланец неба!
– опередил юношу дед Панакуди. Он бросился к нему якобы для того, чтобы обнять, а на самом деле - чтобы шепнуть: - Говори, что ты ниспослан небесами, тогда они будут быстрей повиноваться, а времени у нас в обрез! - Мне нужен осёл и два мешка сухого трута, дедушка. И скорее!
– сказал Сабота старику. - Двухбородый, ты что, заснул? Быстрей за ослом, привези два мешка трута!
– крикнул Панакуди.
– А ты, Козёл, живо - к реке! Отводите реку, как велит посланец неба!
– Голос у старика был громкий, молодой.
– Живей поворачивайтесь! Дракон уже близко! Это была чистая правда. Скрип и скрежет - будто триста цепей волочилось по земле!
– и вскоре показалась огромная, с гору, спина дракона, покрытая толстой сверкающей чешуёй. Часть крестьян во главе с Козлом мчалась к реке, чтобы отвести воду в другое русло. Другая часть в страхе отпрянула назад. Лишь один Панакуди не потерял присутствия духа. - Живей, Двухбородый, живе-ей!
– кричал он.
– Веди осла! Двухбородый изо всех сил тянул за собой навьюченного двумя мешками осла, но упрямое животное упиралось. А Сабота и дракон всё это время недвижно стояли и с яростью смотрели друг на друга. Чудище снова взревело, спина его заходила ходуном, к небу взметнулись камни и комья земли. Чтобы нагнать на противников страху, дракон ревел и рыл копытом землю, как это делают быки, перед тем как ринуться в бой. Боялся ли он напасть на такое множество людей или его отпугивал неприятный запах, исходивший от деда Панакуди, неважно. Важно, что это помогло выиграть время: Двухбородый успел пригнать осла и передать недоуздок Саботе. - Начнём, дедушка!
– сказал юноша деду Панакуди.
– Зажигай! Кремень у предусмотрительного Панакуди был уже наготове, он сразу высек огонь, и трут загорелся. Сабота схватил его и сунул сначала в один мешок, потом в другой. Дракон ревел теперь уже радостно, не замечая впереди себя ничего, кроме жирного осла, которого Сабота и Панакуди гнали прямо в разинутую пасть чудища. Стоголосое "ах", в котором были и ужас, и досада, прокатилось над землёй: дракон поднял голову, принюхался и, тряся шеей, попятился. Сабота и Панакуди в недоумении переглянулись. - Это от тебя такой запах, дедушка?
– спросил Сабота, зажимая нос. - Солнцем припекло, вот и запахло!
– торжествующе улыбнулся старик.
– Я хотел испытать, можно ли спровадить дракона скверным запахом, и вот, пожалуйста, выходит - можно! Будь у меня побольше хорькового жира, я бы мигом покончил с проклятым чудищем! На, гляди... Панакуди хотел подойти к чудищу ближе, но Сабота схватил его за руку. - Куда ты? Именем солнца заклинаю тебя, дедушка!
– взмолился он.
– Отойди подальше! Иначе всё погибло! - Видал, как пятится?
– с довольным смешком сказал Панакуди.
– Значит, мы безо всякого оружия можем выжить дракона из наших мест. Только для этого потребуется самое малое три сотни хорьков! - Уйди, дедушка, иначе всё погибло!
– продолжал умолять Сабота, почуявший сквозь запах хорькового жира ещё и запах разгоравшегося в мешках трута. Скорей беги отсюда! Назад! Панакуди, хотя и без большой охоты, послушался, а дракон снова пополз на людей. Снова заскрежетала по камням его чешуя, а могучая спина выгнулась дугой, наводя на всех ужас. Сабота потянул осла вперёд, но тот упёрся ногами в землю и не двигался с места. При всей своей тупости длинноухий не желал по доброй воле лезть чудовищу в пасть. А время шло, дым валил всё сильнее, надо было спешить. Сабота подтащил осла к дереву, привязал к стволу, а сам, пятясь, отбежал назад. - Скорей уходите отсюда! Вы мешаете ему!
– крикнул Панакуди односельчанам: он догадался, что произойдёт, если чудище замешкается и не сглотнёт осла вместе с его огненным грузом.
– Уносите скорей ноги и блейте по-овечьему или мычите, да погромче, слышите? Кто заблеял, кто замычал, а следом заревел и привязанный к дереву вислоухий. Это, по-видимому, окончательно раззадорило дракона, он подскочил к ослу, и бедняга исчез в его утробе. - Слава небесам!
– В наступившей тишине голос Панакуди прозвучал особенно громко.
– Не видать тебе девушки как своих ушей!
– И, ко всеобщему изумлению, старик вдруг пустился в пляс. Он взмахивал руками, подпрыгивал и пел: Слава, слава небесам И громам небесным! Этот юноша - герой! Погляди, какой он бравый! Что за сердце у него! Скажем прямо - золотое. Что за ясный, светлый ум, Ну и всякое другое. Прыгнул прямо со стены И остался цел, родимый. Подземелья все прошёл И остался невредимый! Он дракона повстречал И, не тратя ни минуты, В чрево чудища впихнул Два мешка с горящим трутом! Панакуди пел и плясал, но все смотрели не на него, а на дракона. Проглотив осла, чудище блаженно облизнулось и повернуло назад, к пещере. Скрежет его чешуи постепенно затих вдали. Но недолго длилась тишина. Скрип железных цепей оповестил о том, что кто-то собирается опустить подвесной мост у Главных ворот. Поняв, чем это грозит, Сабота кинулся к воротам. - Несите скорей брёвна!

– крикнул он односельчанам.
– Надо заложить ворота, иначе боярские псы разорвут нас всех в клочья! Они пострашней дракона! Скорей тащите брёвна, не то во всём селении не останется ни одной живой души! Крестьяне бросились за брёвнами, чтобы подпереть мост, не дать опустить его. Но тут раздался страшный грохот, земля ходуном заходила у них под ногами. Люди в ужасе попадали ничком. Только Сабота остался стоять. И Панакуди. Вслушавшись в грохот, старик засиял. - Началось!
– радостно воскликнул он и с неожиданным проворством вскарабкался на одну из ближних скал, откуда была видна пещера дракона. Сабота последовал за ним и хорошо сделал, потому что зрелище, открывшееся ему с вершины скалы, можно увидеть лишь раз в тысячу лет: дракон - быть может, последний дракон на земле - горел, метался, издыхал в страшных муках. Тёмные клубы дыма валили из пастей и ноздрей всех его трёх голов, а жёлто-зелёные языки пламени, которые чудище изрыгало, поджигали всё вокруг - траву, кусты, деревья. Дракон метался по ущелью в поисках воды, но воды не было ни капли - не зря Сабота велел Козлу отвести реку в другое русло. Огонь между тем разгорался всё сильнее. Дракон карабкался вверх по склону, поджигая всё новые и новые деревья, кусты, и с грохотом срывался вниз, на каменистое дно ущелья. Он неистово бил хвостом, и от этих ударов и ужасающего предсмертного рёва тряслась земля, раскалывались скалы и каменным дождём обрушивались на дракона. Почуяв наконец, где вода, дракон, не переставая реветь, потащился по высохшему руслу. Он не полз, а словно подскакивал, на ходу разбивая хвостом камни и скалы. Крестьяне попрятались кто куда. Панакуди уже не смеялся: если разъярённый, горящий дракон дотащится до селения, он испепелит его, сровняет с землёй. - О небо!
– взмолился старик.
– Смилуйся над нами! Само собой, ни небо, ни люди не услышали его, а дракон продолжал громыхать и реветь. Вот он уже совсем близко от боярской крепости. Его манила вода в оборонительном рву. Пусть тухлая, но вода! Однако чудище так металось, так сотрясало всё вокруг, что стена старой, сгоревшей изнутри крепости пошатнулась, накренилась и обрушилась, доверху завалив ров. Дракон дёрнулся в каком-то отчаянном прыжке, рухнул наземь и лопнул, разлетевшись на тысячи кусков! Онемевшие, потрясённые, наблюдали за этим зрелищем люди, укрывшиеся за скалами и деревьями. Долго ещё сыпались с неба драконова чешуя, камни, комья земля. Когда же наконец небо очистилось, многоголосый возглас радости взметнулся над развалинами: - Да здравствует свобода!

* * *

Радости, ликованию не было предела. Не стало ни дракона, ни боярина, ни старейшин, ни Главного Прорицателя! Те, кто умел играть на свирелях и волынках, заиграли весёлую музыку; те, кто не умел играть, запели и заплясали, а кто не умел ни того, ни другого, принялись колотить в тазы и вёдра. Поднялся такой шум, какого никто никогда не слышал. Тщетно звал Панакуди "посланца небес" - тот не отзывался. Тщетно искал его старик в толпе... Саботы нигде не было...

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. НАД СЕЛЕНИЕМ ВЗОШЛО СОЛНЦЕ...

Где же он был? Возле Джонды? Нет! Сабота думал пойти к ней, но не посмел. Что он скажет ей? "Вот он я, посланец неба"? Да и как показаться в таком виде? Усы длиннющие, а бороды нет. Волосы всклокочены. На плечах плащ, но одна нога обутая, другая босая, вся в ссадинах и царапинах. Нет! Либо надо найти второй царвул, либо уж скинуть и этот... И плащ тоже скинуть, потому что солдатский плащ хорош при сапогах... Но тогда будет видна рубаха мятая, грязная, забрызганная кровью... Как быть? Вот о чём размышлял Сабота, пока последние, самые мелкие камешки сыпались с неба. А потом, когда жители Петухов с криками и песнями потянулись на площадь, он решил так: "Нет, нельзя мне к ней идти! Сначала умоюсь, взгляну на своё отражение в воде, и тогда подумаю, как быть дальше..." Перепрыгивая через дымящиеся балки, когти, кости, камни и чешую, Сабота спустился в буковую рощу, где протекал прозрачный родничок. Наклонившись над водой, юноша увидел свою усатую физиономию и отпрянул в ужасе. "Как мог Панакуди сыграть со мной такую шутку? Сделать чёрные усы, когда волосы у меня русые!" Он снова посмотрел на своё отражение. Нет, он не ошибся: усы были чёрные, как воронье крыло! Вдруг рядом с его головой в водяной ряби отразилось знакомое лицо... - Ты что тут делаешь?
– спросил Панакуди, еле переводя дух от быстрой ходьбы. - Водицы пришёл испить, - солгал Сабота. - А почему ты такой красный да понурый?
– снова спросил старик, вглядываясь в него и пытаясь отгадать, чем он так опечален. - Зачем ты сделал мне такие ужасные усы, дедушка?
– чуть не со слезами воскликнул Сабота.
– Чёрные! Торчком торчат! Ни пригладить их, ни закрутить! - Вот и вся причина?
– удивился Панакуди.
– Не нужны тебе чёрные - вымоем в отваре ореховых листьев, и станут они в точности как твои волосы. Не хочешь, чтобы торчали, - мазну их разок блошиным жиром, и станут они мягкими, как шёлк, да послушными. Если нет у тебя другой заботы, то напейся скорее воды, и пойдём. Джонда хочет видеть своего спасителя... - Как я пойду? Босиком? - Зачем босиком? Я, когда ещё в женихах ходил, сшил себе сапоги - из выделанной кожи, с красным кантом и бубенчиками, а надеть ни разу не довелось: Калота запретил крестьянским сыновьям сапоги носить. Вот они и стоят новёхонькие, ненадёванные, тебя дожидаются. - Ах, дедушка! Я...
– Сабота хотел поблагодарить старика, но тот прервал его: - А боярский сын из Глиганцы вместе с золотыми монетами подарил мне ещё кафтан верблюжьей шерсти, с поясом. Тебе он больше под стать, чем мне. - Я...
– порывался сказать Сабота. Но Панакуди снова прервал его: - Благодарить потом будешь. Сначала дай обнять эту умную голову, которая спасла нас даже не от одного, а от двух драконов! - Пойдём, дедушка! Пойдём, нас ждут...
– вырвался, Сабота из объятий старика.
– Неудобно, чтобы люди ждали... - Ох, вижу я, не мешало б и тебе глотнуть тех кореньев, - лукаво ухмыльнулся дед, покачав своей седой головой.
– Тогда ты не будешь думать "Джонда", а говорить "люди"... Верно? - Верно...
– рассеянно ответил Сабота. - Ты о чём задумался?
– спросил Панакуди, заглядывая ему в глаза и усмехаясь в свою курчавую бороду. - О твоих кореньях. Хватит ли у нас чудодейственных кореньев, чтобы отныне люди всегда говорили одну только правду? - Раз нет больше на свете боярской крепости и самого боярина, его псов, палачей и слуг, люди и без всяких кореньев будут всегда говорить правду, сынок. Нет больше в них нужды. Пошли, милый. Джонда ожидает тебя. Старик взял Саботу за руку, и, довольные, счастливые, они направились в селение, где царили солнце, веселье и песни.

1 Царвули - крестьянская обувь из сыромятной кожи.