Дредноут

Что ж, она позволила проводить себя в вагон и усадить на место — твердую лавку, привинченную к полу. Девушка склонила голову, прислонившись к окну. Она не спала, но дышала глубоко и не размыкала век, когда где-то, слишком уж близко, свист паровоза вклинился в надвигающийся рассвет.

6

«Красотка Бирмингема» прикатила в форт Чаттануга, когда солнце едва поднялось над зелеными гребнями Аппалачей, высящимися вдоль реки Теннесси. Данный вид передвижения, должно быть, успокоил Мерси больше, чем она могла себе представить, потому что она почти не помнила, как прошло путешествие. В памяти остались только перестук колес и мерное покачивание поезда.

Тут была станция — настоящая станция с рядами платформ и кафе, грузчиками, ожидающими пассажирами и часами на башне вокзала, расположенного на южной стороне города, в тени Смотровой горы. Мерси опустила стекло в окне и высунула голову — вдохнуть утренний воздух и освежиться, насколько это возможно. Ветер швырнул ей в лицо запахи сажи и дизельного топлива, угольной пыли и навоза. Сквозь лязг прибывающего поезда девушка услышала мычание коров, блеяние коз и овец и крики людей, погоняющих их.

«Красотка Бирмингема» остановилась с усталым вздохом и словно улеглась на рельсы. Несколько минут спустя сам машинист опустил пассажирские лесенки и открыл двери, выпуская людей.

Все они, от компании с «Зефира» до незнакомцев, которых также требовалось эвакуировать из Кливленда или с сортировочной, неуверенно вышли на свет и заморгали от пара, окутавшего платформу, точно дым — поле боя.

Центральная железнодорожная станция форта Чаттануга выглядела непостижимо нормальной.

Подсобные работники таскали в разные стороны багаж, припасы и уголь, одни несли все прямо по платформам, другие сновали по рельсам на маленьких дрезинах, лавируя между поездами на каждой стрелке и развилке. Десятки темнокожих мужчин в красной форме перемещали грузы и руководили движением, направляя потоки всего, что появлялось из поездов, включая пассажиров.

Никто из них больше не являлся рабом, большинство — уже много лет. Как Вирджиния и Северная Каролина, Теннесси ратифицировал поправку, упраздняющую практику рабовладения, еще в конце шестидесятых под ворчание и общее неодобрение центральных штатов Конфедерации. Но соблюдение прав штата превыше всего, а так как нация придерживалась своих принципов, эти три штата оставили в покое. В последующие десять лет большинство остальных последовали примеру первой троицы, и теперь держались лишь Миссисипи и Алабама… хотя ходили слухи, что даже эти два бастиона института личной собственности могут пошатнуться через год-другой. Как-никак, даже Южной Каролине пришлось в тысяча восемьсот семьдесят втором уступить давлению английских аболиционистов.

Как и со многими другими проблемами, здесь все в итоге свелось не к принципам, а к целесообразности. У Союза было больше тел, готовых послужить пушечным мясом, а Конфедерация нуждалась в собственных ресурсах, которые можно швырнуть в топку войны, или, по крайней мере, воспользоваться ими, чтобы прекратить импорт иностранной рабочей силы.

Флорида первой выдвинула идею безвозмездного предоставления земельных участков — как дополнительный стимул осесть на одном месте или поступить на военную службу и сражаться. Вскоре Техас оценил здравость данной мысли, приглашая бывших рабов на фермы почти по тем же причинам, что и во Флориде: многочисленное испанское население так и не смирилось с территориальными потерями. Кроме того, Техас являл собой отдельную республику с большим количеством годной для обработки земли, а его неофициальным сторонникам в Конфедерации, как-никак, приходилось кормить армию. В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году губернатор Техаса сказал для местной газеты: «Это же как дважды два: нам нужны люди, чтобы выращивать продовольствие, а у нас есть только земля, которую можно засеять, так что позовем свободных черных и позволим им взамен гнуть спины на их собственной земле».

Флорида и так могла похвастаться большим количеством цветного населения, в основном переманенного из Каролины католической миссией в прошлом веке. Кроме того, Техас вел войну на два фронта: против Союза на северо-востоке (хотя, конечно, не официально) и против беспрестанно увеличивающегося числа недовольных мексиканских сепаратистов на юге и западе. Этим двум штатам было выгоднее всего пригласить к себе бывших рабов, позаботиться об их обустройстве и назвать своими гражданами. Нельзя сказать, что свободных черных совсем уж уравняли в правах с белыми и что жизнь их стала легка, но, по крайней мере, теперь они были наемными работниками, а не чьей-то собственностью, как в остальных Конфедеративных Штатах.

И вот в Теннесси множество освобожденных рабов встретили своих собратьев из Алабамы (что расположена всего несколькими милями южнее) и разместили их в малозаселенных районах, не участвующих в подпитке экономики военного времени. Велась яростная конкуренция за занятость, хотя доступных профессий хватало. Вот черные и работали на железнодорожной станции и на фабриках; они трудились и на реке, в судоходных районах. В одной школе даже учили молодых негров и мулатов на механиков и машинистов. Говорили, что эта школа — одна из лучших в стране, а еще ходили слухи, что когда-нибудь, после дождичка в четверг и когда рак на горе свистнет, туда попытается проникнуть белый парень.

Рослый скуластый цветной носильщик в свеженькой железнодорожной форме спросил Мерси, не нужно ли помочь ей с сумкой или проводить к поезду, но осекся, едва она подняла на него взгляд. Он разглядел ее грязную кожу, сальные волосы и запятнанную кровью одежду.

— Простите? — Вымотанная девушка даже не поняла, зачем он к ней обратился.

— Вам чем-нибудь помочь?

Она оглянулась на поезд, повернувшись всем телом так, что стала видна висящая через плечо сумка.

Мужчина заметил крест и, попытавшись мягко подсказать ей, проговорил:

— Только что с фронта, да?

— Как оказалось, — пробормотала она, снова встречаясь с его взглядом. — Я… Мне нужно… Я еду в Мемфис, — выдавила наконец она.

— Мемфис, — повторил чернокожий. — Да, поезда туда отправляются: один — сегодня вечером, в семь пятнадцать, и еще один — позже, в одиннадцать двадцать, — сообщил он по памяти. — А еще завтра утром, в десять семнадцать. Если мне будет позволено высказаться, полагаю, вам стоит подумать об утреннем поезде.

— Высказаться вам позволено, — заверила она. — Я только… Думаю, это хорошая идея. Опережая ваше предложение, спрошу, пожалуй, о комнате.

— Привокзальный отель в данный момент переполнен, мэм. Но прямо через улицу — отель Святого Георга. Комнаты приличные, питание включено. Завтрак и ужин ровно в шесть тридцать — как утра, так и вечера.

— Спасибо. Спасибо за помощь, — сказала девушка, хотя слова благодарности она произнесла механически, так, будто не вполне проснулась, и неровной походкой побрела прочь от носильщика.

Мерси так устала, что едва держалась на ногах, но «через улицу» — это, похоже, недалеко. Она поднялась и спустилась по ступенькам, оставив позади платформы, тележки, грузчиков и суетливых пассажиров. Она не обращала внимания на взгляды хорошо одетой публики, дожидающейся экипажей, и не замечала, как они пялятся на нее, раззявив рты; и все же Мерси чуть туже запахнула плащ, понадеявшись, что на темно-синем запекшаяся кровь видна не так, как на бежевом льне фартука, надетого поверх ее коричневого рабочего платья. А если все остальное на ней отвратительно грязно, что ж, миру придется просто смиритьсяс этим.