Древо тем

И поэтому со времен Уэллса (и Орловского) мы не возили читателей в четвертое измерение. В крайнем случае ныряли в гиперпространство, чтобы шутя преодолеть световые годы до нужной звезды. И я тоже не возил… И тема четвертого измерения лежала у меня в литературном запаснике, по списку первая, но неиспользованная. Лежала потому, что я обходился космосом. Хватало звезд и планет.

Но сейчас я подумываю о запасном измерении. Маячит тема, которую космос не решает, – тема вариантов нашей земной истории. И машина времени тут не слишком удобна, в прошлое она вносит путаницу, даже литературоведческий термин ей дан – «хроноклазм». Представьте: я приехал в прошлое, поссорил собственных родителей, расстроил их свадьбу, кто же меня породил? Четвертое измерение избавляет от таких несуразностей.

2. МИР ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

Итак, я хочу пригласить читателя в поход по параллельным мирам.

Но прежде чем начать литературную игру, надо условиться о пра­вилах. На шахматной доске можно играть в шахматы, в шашки, в поддавки, в уголки, в «волки и овцы». В шашки играют на 64-клеточной и на 100-клеточной досках. Какая у нас доска, какие фигуры, как они ходят?

Ведь четырехмерный мир может быть устроен по-разному.

Может быть, четвертое измерение почти пустое. И наш мир плавает в нем, как листок, сорвавшийся с ветки. Такая схема удобна для игры с таинственным проникновением в комнаты, подвалы, сейфы, сердца и желудки.

У многих авторов наш мир заплетен как канат или закручен жгутом в четвертом измерении. Это удобно, чтобы из близкого перелетать в далекое. По жгуту трехмерному звезды невероятно далеки, а по четвертому измерению – рядышком. Так у Ефремова в «Часе быка», у Энтони в «Микрокосме», у Нивена в романе «Сучок в глазу»…

Я-то лично думаю, что наш мир в четвертом измерении – граница раздела. С одной стороны более плотное, с другой – менее плотное. Думаю так, потому что в нашем трехмерном пространстве двухмерны границы раздела: поверхность воды, поверхность земли, поверхность стены, поверхность бумаги… Думаю, что четырехмерный мир действительно существует, наш – трехмерный – граница раздела. В нашем пространстве свет летит со скоростью в 300 000 км/сек, в соседнем – более плотном, точнее, более напряженном – медленнее, а в другом – разреженном – быстрее. И там можно лететь быстрее – быстрее нашего света, экономя годы пути.

При условии, что разница большая в напряженности.

Но сейчас я предлагаю разыграть другой вариант. Пусть у нас бу­дет четырехмерность, туго набитая трехмерными мирами. Пусть бу­дут миры, лежащие вплотную, как листы бумаги, еще лучше, как тонкие стальные листы (ведь то, что мы называли пространством, много тверже стали, об этом еще Ньютон догадался). Тогда удар, грозный и плодотворный «Бах», подаривший нашему миру 10 киловатт-часов, будет передаваться от листа к листу и в каждом породит точно такие же атомы с точно таким же движением, и из тех атомов пусть возникнут точно такие же звезды, в том числе желтый карлик – звезда спектрального класса СО, а возле нее – девять планет, и на третьей жизнь, более или менее разумная, тысячи две наций, тысячи две языков, полторы сотни государств, самое обширное со столицей Москва, и где-то под Москвой пусть стоит, глядя на яркий снег и березы, оранжевые от зимнего солнца, и размышляя о параллельных мирах, еще, и еще, и еще, и еще один писатель с моей фамилией.

Натяжка здесь – в безупречнейшем соответствии. Но какая же игра без условности, какая же – без натяжки? Слоны ходят только по диагонали, а пешки (пехота) обязательно вперед и не больше чем на два шага! Разве в жизни бывает такое?

Впрочем, безупречное соответствие миров и не нужно нам. Зачем повторять и повторять самого себя до умопомрачения? Пусть будет некоторое различие в трехмерных листах. Скажем, нижние листы поплотнее, а верхние поразреженнее. Чуть-чуть. Тогда в верхних частицы будут лететь чуть быстрее, а в нижних – чуть медленнее. И за 15 миллиардов лет накопится разница. Миры одинаковые, но наверху уже завтрашний день, а внизу только вчерашний. Так что в смежном вчерашнем мире мой двойник еще не любуется на синеющий снег, он лежит в кровати с температурой, уставившись на однообразные сухарики и ионики под потолком. А в смежном завтрашнем… Что я буду делать завтра? Вот заглянуть бы и узнать.

Итак, путешествие по времени получается с такими параллельными мирами.

Но путешествие во времени, избавленное от рокового противоречия этой темы, в котором путается фантастика, начиная с Уэллса, когда автор вынужден выбирать либо рок, либо хроноклазм.

Рок, предопределенность, беспомощность, покорность судьбе, если герой не имеет права вмешиваться ни в прошлое, ни в будущее. Так получается, например, у О.Ларионовой – в ее «Леопарде»… Люди летают в будущее, списаны даты смерти с памятников, героиня доживает месяцы назначенного срока. Доживает мужественно, вызывая уважение. Все это интересно психологически. Но остается недоуменный вопрос: в самом деле, существует ли предопределение? Если ты предупрежден, если названа опасная дата, неужели никак нельзя увильнуть?

Еще сложнее получается, если герою дано право воздействовать через прошлое на будущее. Это и есть хроноклазм – временной парадокс, путаница из-за вмешательства в историю.

Вот у Брэдбери неосторожный турист нечаянно раздавил доисторическую бабочку. И пошла-пошла цепь событий, так что, вернувшись домой, герой видит, что вся история сдвинулась. И орфография противоположная, и на выборах победила противная партия – ястребы вместо голубей. Рассказ надо понимать символически: будь осторожен, думай о будущем, малейший шаг ведет к тяжелым результатам. Символика вполне устраивает лириков. Физики же начинают придираться: куда девался прежний мир, откуда взялся новый, из каких атомов построен, за счет какой энергии? Читал я фантастический роман, написанный совместно лириком и физиком, там эти несоответствия выпирают наружу, нарочно колют глаза. Герой отправляется в прошлое, чтобы убить самого себя. И убивает. Но кто кого убил, кто выжил после убийства? От каждого действия рождается новая мировая линия, то есть – еще один мир, копия города, копия героя – мертвая или живая. Читателю разобраться уже невозможно, авторы рисуют пунктиры от одного мира к другому, указывая, в какой точке какая копия встречается с которой и кто кого где убивает.

Параллельные миры снимают и хроноклазмы, и рок. Мой герой отправится не в наше будущее (и не в прошлое), а в параллельное. Такое же, как наше, но изменяемое. И изменит… или не сумеет изменить. Рок необязателен. Читатель не знает заранее, что же получится.

Итак, приглашаю вас в будущее, где можно учиться уму-разуму на чужих ошибках; приглашаю в прошлое, где можно учить уму-разуму на наших ошибках.

3. ТРЕБУЕТСЯ ГЕРОЙ

И вот уже тема диктует профессию героя. Либо он физик, открывший параллельные миры, либо – историк, мечтающий сравнить историю миров. Можно двух героев – историка и физика. Можно физика, который забрел в дебри истории, можно историка, который забрался в формулы физики. Пожалуй, для сюжета предпочтительнее последний вариант. Остановимся на нем. Герой – историк!

Подберем фамилию для него… скажем, Тихомиров. Звучит солидно, достойно, академично даже. Тихо и мирно работает, мирит миры, утихомиривает. Договорились: Тихо-миров! Но в романе он будет Я-рассказчик. Я – автор – предпочитаю эту лирическую форму, позволяющую уклоняться в сторону, рассуждать о том о сем, что в голову взбредет. Правда, есть и недостаток у такого приема: снято частичное напряжение, читатель заранее предупрежден, что герой, благополучно преодолев смертельную опасность, окажется жив-здоров, сумеет написать литературные воспоминания. Но в данном случае я этого не обещаю. Оставляю за собой право написать роман по разрозненным заметкам безвременно погибшего.

Тихомиров – Я, не потому что он – мое второе Я. Он – кропотливый историк, а мне никогда не хотелось быть историком. Со школьных времен запомнил слова Маркса о том, что все прошлое – предыстория; сознательная история человечества – впереди. И хотелось делать ее… сознательно, принимать участие в разумных усилиях.

Кроме того, я не люблю копаться в архивах, ломать голову над начертанием буквы, значением того или иного слова. Не придаю такого уж большого значения отдельным словам… И отдельным личностям. Впрочем, о значении личности в истории будет еще много сказано здесь.

А Тихомиров любил архивы. С наслаждением вчитывался в старинные манускрипты, размышлял о словах, буквах, почерках. Радовался, установив, кто именно входил в посольство, сосватавшее Софью, принцессу Ангальт-Цербсткую за цесаревича Петра. Гордился, сумевши доказать, что курносый Павел I был не сыном этого богом убитого Петра и даже не сыном графа Салтыкова, а вовсе – ребенком, привезенным из деревни. С пренебрежением говорил о тех, кто рассуждает о XVIII веке вообще, не раскопав ни единого неопубликованного документа.