Древоточец

Бабушка положила руку мне на плечо, и на меня нахлынули воспоминания обо всем случившемся за последние несколько месяцев. Арест, допросы, слезы матери, пресс-конференции и этот ребенок, ребенок, ребенок. Я сказала, что оставила дверь открытой, и мальчик вышел на улицу один. Что забыла закрыть дверь после того, как вынесла мусор, и что к тому моменту я работала непрерывно больше двенадцати часов и очень устала. Что просто оплошала на какое-то мгновение, а когда осознала это, он уже исчез. Я вспомнила все: на записях с камер было видно, как ребенок один уходит из дома; телеведущие утверждали, что пропажа двух человек, связанных с одной семьей, не может быть простым совпадением; соседи талдычили, что я вроде как несмышленая или умственно отсталая, и в любом случае – ленивая, потому что не училась и не работала, пока семья Харабо не наняла меня в виде одолжения моей бабушке, которая прислуживала им, пока не вышла замуж.

Все это снова на меня навалилось. Не знаю, смогу ли рассказывать дальше, такая тоска меня берет, но надо попытаться, я уже почти закончила. Старуха сказала: ты же знаешь, что надо сделать, и я так и поступила. Взяла за руку мужчину, который окаменел, будто увидел привидение, а возможно, и вправду его заметил. А может, и что похуже: на свете много вещей хуже, чем явление мертвецов. Наверху стук усиливался, но прекратился, как только я ступила на лестницу и повела пришельца в комнату. Простыня на матрасе слегка зашевелилась, и под ней исчез каблук башмака. Дверца шкафа была распахнута; изнутри шел холодный влажный воздух, похожий на туман из оврага или испарения из наполненной дождевой водой цистерны. Мужчина двинулся к шкафу, привлеченный шепотом, которого я не слышала, но чуяла нутром, как ощущают приближение затмения или бури, это было как пение цикады, перешедшее в скрежетание костей. Когда он скрылся в шкафу, я захлопнула дверцу и повернула ключ в замке.

2

На некоторое время в доме воцарилась тишина. Ни хлопанья дверей, ни скрипа, ни шарканья передвигаемой мебели. Даже сорняки и небольшие кусты снова выросли на заднем дворике, а ежевика дотянулась до окон спальни. Покойнички тоже умолкли, перестали шептаться под кроватью и всхлипывать в шкафу. Я не видела их несколько дней, а потом один из них вдруг высунул руку из-под одеяла и едва не схватил меня за лодыжку; к счастью, я успела изо всех сил наступить ему на пальцы каблуком. Приходится поступать именно так, чтобы проучить их, а иначе они теряют к тебе уважение, цепляются за юбку, и ты вынуждена таскать их по всему дому.

Мне следовало бы не раз дать пинка и внучке. Или отвесить звонкую пощечину, чтобы вытравить из нее все это, прежде чем оно пустило корни и прилипло к кишкам. Святым на небесах и душам в чистилище хорошо известно, что я же пыталась добиться своего. Провела внучку, босую, по горной тропе к Святой Деве до самой часовни и вознесла Ей молитвы, однако Она не пожелала мне это даровать. А теперь слишком поздно, я поняла это в день, когда внучка начала прислуживать семейству Харабо. Святые предупреждали меня, но я не хотела им верить. Она взялась за работу, не сказав мне ни слова, и только тогда до меня дошло: эта потребность возникла у нее внутри, как у моей матери и у меня. Я сделала все возможное, но то, что исходит изнутри, не так-то просто искоренить. В нашем доме мы хорошо это знаем.

Когда ее арестовали, она выложила гражданским гвардейцам ту же самую ложь, что и вам, эту историю про мальчика, который будто бы сам вышел на улицу и больше его никто не видел. Не верьте ничему, что она тут наплела. Строит из себя непонятно кого, вроде как она и мухи не обидит, а эти придурки ей верят. Лучше меня послушайте, я-то знаю, что у нее внутри, как вам уже говорила. Я вообще знаю сущность людей. Вижу все, а чего недогляжу, мне подсказывают святые, когда забирают меня к себе. Я-то четко понимаю, когда люди лгут, когда желают того, чего желать не следует, когда завидуют даже собственным детям, братьям и сестрам. Я вижу тени, которые они носят внутри.

Я слежу за тенями и здесь, наблюдаю, как они ползают по лестнице и коридору, мечутся по потолку и караулят за дверями. Наш дом наполнен ими. Кое-кто из них пришел из деревни, кто-то из гор, а другие живут здесь с того дня, как построили дом. Они смешались с раствором цемента и с известкой стен, засели в фундаменте и черепице, в полу и деревянных балках. Они хранили наш дом в течение трех лет войны [3] , когда царили голод и прах, когда невозможно было отличить мертвых от живых, а потом еще сорок послевоенных лет. Слава богу, сюда к нам победители не заявлялись – они оставили мою мать в покое. Впрочем, у всего есть цена и ее всегда приходится платить; в моей семье это прекрасно понимают. Рано или поздно счет вам неизбежно предъявят.

3

Имеется в виду гражданская война в Испании 1936–1939 гг., в которой победили сторонники будущего диктатора, генералиссимуса Франсиско Франко (прим. перев.).

Здесь мы были в безопасности от незваных гостей и стука в дверь на рассвете, однако дом служил не убежищем, а ловушкой: отсюда никто никогда не уходит, а те, кто пытается уйти, всегда возвращаются. Дом этот – настоящее проклятие, отец построил его нам на беду и обрек нас на вечную жизнь в его стенах. С тех пор мы тут, и останемся здесь, пока не сгнием, и еще много лет после.

Когда мой отец купил участок земли, тут ничего не было, зато приобретение обошлось дешево: никто не хотел жить на пустыре вдали от деревни, в месте, непригодном для земледелия. Здесь были только камни да заросли дикой ежевики, и ни одного дома поблизости. А вокруг – пещеры, вырытые в горах, где обитали те, кому было больше негде жить: несчастные, каждый год хоронившие своих детей. По их словам, младенцы умирали от лихорадки, но кто знает, от чего на самом деле, потому что единственным, кто их навещал, был священник, совершавший обряд соборования, и то лишь за деньги. А врача там не было. Время от времени внезапно гибла вся семья, когда ночью, пока все спали, случался обвал. Иногда по вине дождей, когда вода просачивалась и размывала землю. В других случаях виноваты были они сами, поскольку копали свои пещеры в опасных местах. Люди пытались расширить пространство, чтобы втиснуть еще один тюфяк для новорожденного, поэтому работали кирками там, где не следовало. Грохот очередного обвала слышался во всей деревне, но, когда приходили на помощь, было уже поздно – гора успевала поглотить бедолаг. Тела погибших подолгу не пытались извлечь, ведь это опасно, и к тому же родственники не собирались оплачивать похороны шести-семи погибших. Если из-под обломков торчала нога или рука, присыпали ее землей и читали «Отче наш», чтобы покойник мог отправиться на небо. Но нет. Никто и никогда не ходил мимо обвалившихся пещер: все знали, что мертвецы все еще там.

Да простит меня Пресвятая Дева, но я иногда думаю, что Бога не существует, потому что если бы он существовал, то взял бы этих несчастных на небеса, ибо они страдали всю жизнь, голодая и вкалывая на других до потери пульса. Зато святые и ангелы существуют, их я видела своими глазами, и Святой Деве я молюсь, потому что Она сдержала все данные мне обещания, кроме предназначенного моей внучке. Ну что ж, я сама убедилась, что выполнить его невозможно. А разве может существовать Бог, способный отправить этих людей в ад, тогда как они и так всю жизнь находились в аду – в обваливающихся пещерах и без маковой росинки во рту? Должно быть, именно поэтому покойников Он тут и оставляет, поскольку ада они уже натерпелись, а в рай не попали, потому что на небесах и без них полно епископов и разных богачей, которые могут позволить себе оплачивать обедни и погребения. Так что обездоленным там делать нечего. К тому же они продолжали цепляться за обломки камней, а через какое-то время появились в нашем доме и попрятались в шкафу. С тех они там и обитают, а у меня не хватает духу прогнать их прочь.

Мой отец тоже ни за что не приближался к пещерам, даже когда шум обвала будил всех окрестных жителей и они спешили туда сосчитать тела, извлеченные из-под камней. Эти несчастные вызывали у него ужасное отвращение; он боялся, что его заразят не только клопами и вшами, но и бедностью, которая тоже способна передаваться другим. Отец презирал их со всей возможной ненавистью, а ее-то он накопил более чем достаточно.

Гораздо позже, когда пещеры опустели, потому что их обитатели смогли перебраться в столицу, где поселились в лачугах, но хотя бы под открытым небом, а не под землей, я неожиданно узнала: он тоже вырос в одной из таких пещер. Вот почему многие матери втайне ненавидят своих детей, вот почему в нашем доме мы так отравляем жизнь друг другу: мы ненавидим то, что напоминает нам о нас самих. А те обездоленные напоминали отцу его мать, у которой руки были разъедены мылом от частой стирки чужой одежды в реке; его отца, который умер от кровоизлияния в кишечнике, когда, изнемогая от голода, наелся сырого нута, украденного с поля. Когда мой отец покинул пещеру благодаря бригаде стригалей овец, взявших его в подмастерья, он поклялся себе, что никогда туда не вернется. Так и поступил, даже не явившись на похороны матери два года спустя. Он всегда был верен своей ненависти.

Его артель кочевала по всему Пиренейскому полуострову; стригали начинали сезон в Андалусии, а заканчивали во Франции. Не такая уж плохая жизнь для уроженца пещер, хотя парни брались за любую работу, а когда ее не было, спускались к реке ловить выдр. Впрочем, моему отцу все это не нравилось: он не хотел всю жизнь источать запах хлева и вытаскивать из себя клещей. Конечно, ему жилось уже получше, чем прежде, однако он не желал довольствоваться тем, что имел, а мечтал носить чистые рубашки, сияющие туфли, выглаженные брюки с непременной складкой. Мой отец вовсе не был глуп и прекрасно понимал, что никогда не станет сеньором, но при этом не хотел трудиться на чужих людей – стричь их овец или возделывать принадлежащие им земли, обращаться к их детям на «вы» или собирать им добычу на охоте. Господ он тоже ненавидел, хотя и по-другому: не потому, что они напоминали ему о его положении, а потому, что наталкивали на мысль о том, кем он никогда не станет.

В одном хлеву, полном овец, он принял решение: надо поступать так, как и другие мужчины, недовольные своим положением в обществе, – использовать тех, кто по уровню ниже их самих. До сих пор он думал, что у него ничего нет, но вдруг понял, что ошибался, ведь у него есть власть. Правда, не такая уж большая, скользкая, способная по неосторожности утечь между пальцев, но достаточная для того, чтобы добиться желаемого.

Первой жертвой стала Адела, она обошлась ему недорого – дешевое платье да флакончик духов из города Куэнки. Мой отец не был красавчиком, но, кочуя по овчарням, кое в чем поднаторел. Использовал приятные слова и действовал наверняка, что было несложно. Адела была глупая девчонка, она никогда не видела красивых вещиц. Я тоже была такой доверчивой, но мне повезло не встретить мужчины вроде моего отца.