Друиды

— У нас большие потери, — с горечью сказал он. — Всадники были нашей ударной силой, но теперь мы не можем ей воспользоваться, пока не восстановим прежней мощи. Я думаю вот о чем. — Он повернулся к Литавикку. — Мы сейчас недалеко от Алезии. Скажи, ведь мандубии — старые союзники эдуев? Я прав?

Литавикк кивнул.

— Тогда поезжай вперед и предупреди их, что наша армия на подходе. Я хочу использовать Алезию в качестве нашей базы. Так же как мы использовали Герговию. За крепкими стенами наши воины снова обретут смелость, и мы еще нанесем Цезарю такое же поражение, как то, которое он претерпел от нас в Герговии.

Верцингеторикс говорил с обычной своей уверенностью, как будто ничего особенного не произошло, как будто он просто собрал людей на совет и теперь раздает приказы. Со стороны могло показаться, что он командует огромной сокрушительной силой. Но я видел страх и сомнения, поселившиеся в сердцах тех, кто пережил натиск германцев. А еще я видел в глазах Рикса тень неуверенности, которую он пытался скрыть изо всех сил.

Он отправил часть воинов встречать обоз и сопровождать его в Алезию, охраняя от возможных неприятностей. Разведчикам было приказано следить за нашими тылами. Никто не сомневался, что Цезарь будет преследовать нас, и может напасть на обоз.

Армия выступила. Некоторое время я ехал рядом с Риксом, но он молчал. Мое присутствие напоминало ему об ошибке. Теперь-то было очевидно, что послушай он меня и предупреди людей о возможной атаке германцев, события могли бы пойти иначе. А Рикс не любил признаваться в своих ошибках. Интересно, а как еще мы можем научиться воевать, если не на своих ошибках?

Я подъехал поближе к нему. Слуга вел позади вороного жеребца, чтобы, случись какая неожиданность, лошадь оставалась бы свежей. Жаркое летнее солнце сияло с небес. Воздух насквозь пропитался пылью и запахом лошадиного пота. Скрип кожи, бряцание оружия и стук копыт окружали нас плотным облаком звуков. Рикс вел армию быстро, но все же в щадящем темпе, следя за тем, чтобы никто не отставал. На марше проще всего войти в обычную колею.

— Нас не враг победил, — задумчиво произнес я, словно продолжая прерванный разговор. — Мы поддались собственному страху. Цезарь правильно рассчитал. Германцы — воины ничуть не лучше наших, просто выглядят страшнее.

— Мои всадники бежали, Айнвар, — голос Рикса звучал так, словно он говорил со дна колодца. — Я все для них делал. У них была лучшая еда, лучшее оружие, лучшие лошади, собранные из всех племен. А они бежали. И я не мог их удержать. — Слова были наполнены горечью.

Я понял, насколько Верцингеторикс потрясен случившимся. Но он — командир, он должен скрывать свои переживания от всех, от всех, кроме своего душевного друга.

— Они всего лишь люди, Рикс, — я попытался утешить его. — Получилось так, что первыми с германцами столкнулись южане и западники. Если бы на их месте оказались сеноны или другие воины, уже встречавшиеся с ними, все сложилось бы иначе.

— Да, может быть. Но когда сотни лошадей впали в панику, остальных было уже не удержать. Паника — она ведь как пожар, правда? Я видел, как паника передалась от кавалерии к пехоте. И теперь боятся все. Вот почему я веду их в Алезию. Надо придти в себя, иначе нам не выиграть следующую битву... а тогда, я боюсь, мы потеряем нашу армию.

Мне еще не доводилось слышать от него таких горьких слов.

Глава тридцать седьмая

Алезия располагалась на обширном плато. На востоке и западе крепость защищали реки, на севере и на юге подходы закрывали холмы с крутыми склонами. Выбор Рикса казался удачным. Сама крепость занимала небольшую площадь, но вознеслась над равниной так высоко, что взять ее можно было лишь продолжительной осадой. Как только наши войска подошли к подножию Алезии, Рикс приказал разбить лагерь на склонах вне стен и возвести дополнительные укрепления, выкопав рвы и установив частоколы.

Литавикк озаботился пышным приемом, оказанным нам у ворот города. Я входил вместе с Риксом и князьями. Мандубии напирали со всех сторон, предлагая вино, еду и венки, которыми исстари привыкли венчать победителей. Все просили защитить их от римлян.

От венков Рикс решительно отказался.

— После победы над Цезарем я приму их, — громко произнес он.

Ему предложили королевский дом, но он предпочел свой шатер в лагере. А еще через день пришел Цезарь. Римлянин не терял времени, следуя за нами по пятам. Рикс постарался его удивить и, пожалуй, преуспел. Когда Цезарь в алом плаще выехал на равнину, вид крепости произвел впечатление даже на него.

К счастью, наш обоз успел прибыть незадолго до появления римлян. Когда в мой шатер вошел Гобан Саор, я приветствовал его по кельтскому обычаю.

— Фургоны добрались очень быстро, — сказал я. — Должно быть, вам пришлось выбросить все лишнее, чтобы двигаться побыстрее?.

— Да, пришлось, — кивнул он. — Бочонки, сундуки, в общем, все тяжелое и ненужное, так что пришли налегке.

— Надеюсь, ты не?..

Гобан Саор улыбнулся.

— Нет, конечно. У меня в фургоне. Я сказал людям, что это имущество главного друида. Никаких вопросов не возникло. Правда, ума не приложу, что ты собираешься с этим делать?

— Разумеется, творить магию, — просто сказал я.

Гобан Саор ушел с Риксом осматривать укрепления; Котуат ушел к нашим людям поднимать их боевой дух и помогать оправдываться друг перед другом за недавний разгром. Но перед этим ко мне в шатер притащили нечто, закутанное в шкуры. Я остался наедине с Двуликим.

Когда-то в обычае кельтских воинов было выставлять головы самых достойных врагов на видных местах в качестве боевых трофеев. Со временем обычай забылся, но князья, соблюдая традицию, вырезали трофейные головы из дерева и устанавливали вокруг своих крепостей. Странствуя по Галлии, я не раз наблюдал эти галереи.

Фигура, которую Гобан Саор давно изваял для меня в качестве подарка Менуа, не была трофейной головой. Годы не уменьшили силу ее воздействия. При взгляде на Двуликого я тут же начинал ощущать на лице холодное дыхание Потустороннего мира.

Я сел на землю, скрестил ноги и принялся рассматривать изваяние. До меня долетали звуки труб и крики, предупреждавшие о приближении римлян. В лагере началась суета, воины готовились к столкновению и, естественно, волновались. Но я знал, что в первый день ничего не произойдет. Цезарь развернет войска перед Алезией и будет изучать ситуацию, разбивать лагерь и готовиться к битве. Две великие армии некоторое время будут присматриваться друг к другу, искать в построениях слабые места. А я всматривался в изображение Двуликого.

Солнце, освещавшее кожаные стенки шатра, придавало воздуху охристый оттенок. В этом свете серый камень словно ожил. Еще немного воображения, и в пустых глазах каменной фигуры затеплится сознание, а ноздри начнут чуть заметно подрагивать, словно от легкого дыхания. Гобан Саор — великий мастер, он действительно запечатлел в камне жизнь; странную, нездешнюю, пугающую жизнь. Некто таинственный сидел напротив меня в ожидании. Страшный. Страх — это один из способов магического воздействия. Однажды Менуа поверил, что я смогу зажечь искру жизни в мертвом теле. Однажды я попытался сделать это ради Тарвоса. Сейчас было иначе. Жизнь не покидала каменного тела, она была здесь, заключенная в тюрьму магией мастера. Требовалось другое, более сильное волшебство, чтобы освободить ее.