Дубравка

Дубравка сунула в рот два пальца. Свистнула что есть мочи, резко, как ударила кнутом.

– Браво!
– сказал отец Серёжки и Наташки.

Дубравка спрыгнула с лестницы. Независимо прошла по двору. Обернувшись у калитки, она увидела, как к Валентине Григорьевне и оторопевшему руководителю драмкружка подошёл Пётр Петрович.

Он сказал:

– Не нужно мыть уши душистым мылом...

– Да, - сказал старик.
– Вы правы. Я смешон... Но я артист, этого вам не понять.

* * *

Дубравка шла по верхнему шоссе. Оно было очень прямым. Здесь собирались пустить троллейбус. Впереди на раскалённом бетоне блестели голубые радужные лужи. В них отражались облака и деревья. Когда Дубравка подходила ближе, они испарялись и вновь возникали вдали. Они словно текли по дороге сверкающей переливчатой радугой. Они появлялись в нагретом воздухе. Обманывали глаза.

Дубравка ушла по шоссе в горы. Она ходила там долго. А вечером она сидела на парапете набережной, слушала море.

Кто-то тронул её за плечо.

– Дубравка!

Рядом стоял старый артист.

– Дубравка, - сказал он, - я хочу тебе что-то сказать.

Дубравка независимо улыбнулась и заболтала ногами.

– Дубравка, извинись, пожалуйста, перед Валентиной Григорьевной за меня.

– А вы сами разве не можете этого сделать?

– Не могу, - сурово сказал артист.
– Я сделаю это позже. И, пожалуйста, не воображай о себе невесть что...
– Он помолчал и снова заговорил, но уже мягко, почти нежно: - Может быть, это хорошо, что ты не умеешь прощать. Но от этого черствеет сердце. Я не знаю, что хуже: быть мягким или быть чёрствым. Я знаю, например, что ты обо мне думаешь. Я на тебя не в обиде. Если человек вдруг упал, а потом высоко поднялся, то судить его будут по последнему...
– Он не положил на Дубравкину голову своей руки, как бывало. Он просто сказал: - До свидания, Дубравка, - и пошёл на другую сторону набережной. Туда, где шумел народ, где витрины устилали асфальт тротуаров жёлтыми электрическими коврами. И снова Дубравке показалось, что у него под пиджаком звенят струны.

...Ночью Дубравка залезла в санаторий учителей и нарвала там букетик гвоздики.

Она пробралась по скрипучим карнизам, по ржавой водосточной трубе. Она уселась на подоконник в комнате Валентины Григорьевны и на испуганный голос: "Кто это?" - спокойно ответила:

– Это я, Дубравка. Я принесла вам гвоздику.

Валентина Григорьевна поднялась с кровати, уселась рядом с Дубравкой. Сказала грустно:

– Почему искусство такое... непримиримое? Почему так неприятно, когда тебя уличают в том, что ты не принадлежишь к нему?

– Это я наврала, что вы артистка, - сказала Дубравка.

– Зачем?

– Не знаю. Извините меня.

Валентина Григорьевна взяла у Дубравки гвоздику, поставила её в стакан с водой.

– Почему ты мне приносишь цветы?

– Это я знаю, - сказала Дубравка.
– Я вас люблю.

Валентина Григорьевна прислонилась к стене.

– За что?
– тихо спросила она.
– Я ведь ничего не сделала такого... Я понимаю, девчонки иногда влюбляются в артистов, даже не в самих людей, а просто в чужую славу. За что же любить меня?

– Вы красивая... Бабушка назвала вас Радугой.

Валентина Григорьевна села на подоконник, свесила ноги и чуть-чуть сгорбила спину.

– У меня бабушка спросила, не влюбилась ли я в какого-нибудь мальчишку, - продолжала Дубравка, глядя, как переливаются огни вывесок и реклам на приморском бульваре.
– Будто я дура. А вы знаете, иногда я чувствую: подкатывает ко мне что-то вот сюда. Даже дышать мешает, и я всех так люблю. Готова обнять каждого, поцеловать, даже больно сделать. Тогда мне кажется, что я бы весь земной шар подняла и понесла бы его поближе к солнцу, чтобы люди согрелись и стали красивыми. Мне даже страшно делается... Разве можно столько любви отдать одному человеку? Да он и не выдержит... А иногда я всех ненавижу. А мальчишек я ненавижу всегда.

Она замолчала. И ей показалось вдруг, что сейчас тишина разорвётся и кто-то злорадный захохочет над ней во всё горло. Потом она успокоилась, и тишина показалась ей значительной, наполненной внимательными глазами, которые благодарно смотрят на неё.

– Расскажи мне об отце этих малышей, Серёжки и Наташки, - сказала Валентина Григорьевна.

Какая-то смутная тревога подступила к Дубравкиному сердцу. Дубравка съёжилась.

– Зачем?
– спросила она.

– Просто так... Мне кажется, он славный человек.

– Он странный... Купается ночью. От него табаком пахнет... Зачем вам?

Валентина Григорьевна смотрела на верхушки кипарисов, за которыми на морской зыби перламутрово мерцала лунная тропка.

– Красиво, - сказала она.

– Красиво...
– прошептала Дубравка, поймав себя на том, что море и горы стали для неё скучными и мёртвыми, как пейзажи на глянцевитых сувенирных открытках. Она заторопилась домой. Прошла по карнизу и, расцарапав живот о проволоку на водосточной трубе, соскользнула на другой карниз и с него - на подвесную лестницу.

Она кое-что знала об отце малышей Серёжки и Наташки. Раньше она робела перед ним, как робеют ребята перед директором школы. Теперь она чувствовала к нему острую неприязнь.

Он работал в Ленинграде в научном институте. Делал какое-то важное дело. Жена его умерла, когда Серёжке и Наташке было по году.

Говорят, после смерти жены он целую неделю катал близнецов в двухместной коляске и не мог пойти на работу. Потом он забросил коляску, подхватил ребят на руки - отнёс в ясли. Когда малыши подросли, он отдал их в круглосуточный детский сад.

Нынче он приехал к морю на целых два месяца, потому что не отгулял положенный отпуск в прошлом году. Отдыхать он не очень умел. Сам с собой играл в шахматы. Уходил на колхозных сейнерах ловить ставриду. Серёжка и Наташка иногда по три дня жили на попечении соседей. Это он прозвал беспризорную собачонку Кайзер Вильгельм Фердинанд Третий. Встречая курортных знакомых, он говорил:

– Одолжите тысячу рублей. Отдам в Ленинграде.

Соседи и знакомые конфузливо оправдывались, недвусмысленно пожимая плечами. Вскоре они перестали попадаться ему на улице, предпочитая при встрече перейти на другую сторону, или прятались в подъездах домов. А он ходил со своими ребятами или просто один, пропадал с рыбаками на море и, кажется, не жалел ни о чём. Его называли чудаком. Он мог смотреть не мигая. Мог мигать без причины и смеяться в собственное удовольствие.

Звали его Пётр Петрович.

Утром к Дубравке в комнату залезли Серёжка и Наташка.

– Дубравка, что такое лихая пантера?
– спросили они.

– Вроде тигра, - сонно ответила Дубравка.

Серёжка и Наташка внимательно осмотрели её, даже пощупали пальцы на её руках и сказали:

– Почему тебя папа Пантерой назвал?

Дубравка вскочила:

– Он негодяй, ваш папа!

Близнецы насупились и молча полезли через окно на улицу.

– Он сам ещё хуже!
– крикнула Дубравка, высунувшись из окна.