Дурак

— Ведьмы? — напомнил Кент.

— Потому что окаянный призрак мне сказал, что здесь я обрету ответы.

— Призрак?

— Призрак девахи в Белой башне, ну же, Кент. Рифмы, шарады и прочее. — И я рассказал ему про «смертельное оскорбление трем дочерям» и «безумец поведет незрячих». Кент кивнул, будто все понял:

— А я с тобой иду — зачем?..

— Затем, что тут темно, а я маленький.

— Мог бы Курана попросить или еще кого из солдатни. У меня с ведьмами очко играет.

— Плешь комариная. Они как лекари, только кровь не пускают. Бояться нечего.

— Во дни, когда Лир еще был христианин, нам от ведьм доставалось по первое число. Проклятья на меня телегами грузили.

— Не очень подействовало, я погляжу? Тобой до сих пор детишек пугать можно, а здоров ты как бык, хоть и старый.

— Я в изгнанье, без гроша и живу под страхом смерти, ежели откроют, кто я такой.

— И то верно, пожалуй. Тогда смело с твоей стороны, что пошел.

— Спасибо на добром слове, парнишка, но никакой смелости я в себе не ощущаю. Что там за свет?

Впереди, в чащобе, горел костер, вокруг него кто-то перемещался.

— Теперь украдкой, добрый Кент. Подберемся поближе и потише да поглядим, что там можно оглядеть, а потом себя откроем. Да ползи же ты, Кент, а то ломишь напролом. Шиш!

Через пару шагов моя стратегия себя не оправдала.

— Ты весь дребезжишь, как свинья-копилка в падучей, — рек Кент. — С тобой даже к глухому не подкрадешься — ты мертвого подымешь. Заткни свои ятые бубенцы, Карман.

Я положил колпак на землю.

— Без шапки еще куда ни шло, а вот башмаки сымать не буду. Вся наша украдка пойдет прахом, коли я начну орать, когда под босу ногу мне станут подворачиваться ежи, ужи, ящерицы, колючки и прочее.

— Тогда на, — сказал Кент, доставая из котомки остатки свиной лопатки. — Намажь бубенцы жиром.

Я вопросительно поднял брови — жест изысканный и в темноте совершенно неоценяемый, — пожал плечами и стал мазать салом бубенцы на носках и щиколотках.

— Вот! — Я потряс ногой — мне утешительно ответила тишина. — Вперед!

И мы поползли — пока не очутились у самого края ореола костра. Вокруг него медленно вели хоровод три согбенные карги, а над костром висел крупный котел. Они поочередно роняли в него сученые ошметки того и сего.

— Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей! Котел, урчи! Жарко, жарко, пламя ярко! Хороша в котле заварка! Взвейся ввысь, язык огня! Закипай, варись, стряпня! Жарься, зелье! Вар, варись! Пламя, вей! Котел, мутись! Пламя, взвейся и гори! Наш котел, кипи, вари! [67]

67

Там же, пер. Ю. Корнеева, М. Лозинского, Б. Пастернака, А. Радловой, С. Соловьева.

— Ведьмы, — прошептал Кент, платя дань богу всего, блядь, до охуения очевидного.

— Вестимо, — сказал я вместо того, чтобы звездануть ему по башке. (Кукан остался сторожить мой колпак.)

— Вслед за жабой в чан живей Сыпьте жир болотных змей, Зов ехидны, клюв совиный, Глаз медянки, хвост ужиный, Шерсть кожана, зуб собачий Вместе с пястью лягушачьей, Чтоб для адских чар и ков Был у нас отвар готов [68] .

68

Реплика второй ведьмы, там же, пер. Ю. Корнеева.

Пламя вспрянуло вместе с припевом, и мы приготовились выслушать следующий куплет рецепта, когда что-то скользнуло мне по ноге. Я еле сдержался, чтоб не возопить. Рука Кента тяжко легла мне на плечо.

— Спокойно, парень, это просто кошка.

Опять скользнуло — и мяукнуло. Теперь уже пара с урчаньем лизала мои бубенцы. (Звучит гораздо приятнее, чем тогда ощущалось.)

— Это все твое блядское сало, — прошептал я Кенту.

В банду влилась и третья киска. Я стоял на одной ноге, стараясь держать другую у них над головами; но хоть я и умелый акробат, искусство левитации меня по-прежнему бежит. Посему нога моя, обреченная, если можно так выразиться, стоять, стала моей же ахиллесовой пятой. Одна тварь вонзила зубы мне в лодыжку.

— Ебать мои чулки! — рек я несколько категорично. И подпрыгнул, и заскакал, и закружился вихрем, отпуская до крайности нелицеприятные замечания о всех созданиях семейства кошачьих. Засим последовали шип и вой. Когда кошки наконец удалились, я уже сидел, раскинув ноги, у самого костра. Кент стоял обок меня на изготовку, обнажив меч, а три карги выстроились по другую сторону котла.

— Назад, ведьмы! — рек Кент. — Хоть в жабу меня превращайте, но то будет последнее проклятье, что сорвется с ваших уст, пока ваши бошки не покинут тулов.

— Ведьмы? — переспросила первая ведьма — самая зеленоватая из троицы. — Какие-такие ведьмы? Мы — три скромные портомойки, мы в лесу живем, как сойки.

— У нас обслуга без затей, — сказала ведьма номер два, самая высокая.

— И все у нас, как у людей, — произнесла ведьма-три, у которой над правым глазом нависала зловещая на вид бородавка.

— Во имя измаранных тьмою сосков Гекаты [69] , довольно стишков! — рек я. — Коль вы не ведьмы, то что за ковы такие вы там у себя кипятите?

69

Геката — греческая богиня ведовства, колдовства и призраков. — Прим. автора.

— Рагу, — отвечала Бородавка.

— Рагу-рагу — нам к пирогу, — сказала Дылда.

— Мы варим синюю нугу, — сказала Зеленка.

— Нету там никакой синей нуги, — сказал Кент, заглядывая в котел. — Больше похоже на бурую пакость.

— Я знаю, — ответила Зеленка. — Но пакость с рагу ведь не рифмуется, красавчик?

— Я ищу ведьм, — сказал я.

— Неужели? — осведомилась Дылда.

— Меня прислал призрак.

Карги переглянулись и хором посмотрели на меня.

— И призрак велел тебе принести сюда стирку? — спросила Бородавка.

— Да никакие вы не прачки! Вы ведьмы окаянные! И это не рагу у вас, а едрический призрак с едрической Белой башни велел мне вас найти, потому что вы знаете ответы. Давайте уже к делу приступим, заскорузлые вы свили прямоходящей блевотины.

— Эх, вот теперь мы точно жабы, — вздохнул Кент.

— Куда же без окаянного призрака, а? — сказала Дылда.

— Как она выглядела? — спросила Зеленка.

— Кто? Призрак? Я не сказал что он — она…

— На что похожа, дурак? — рявкнула Бородавка.