Дурнушка

— Так гадка?.. — дрожащим от волнения голосом прервала я его.

— Прости… да… моя бедная Наташа, — произнес он печально и, как бы жалея меня, добавил в утешение, — во всяком случае, ты не горюй. Знаешь, подобная участь постигала даже многих больших писателей… Бывали и у них слабые, нетерпимые вещи… Не горюй!

О, нет, я не горевала!.. Чувство, захватившее меня, ничего общего не имело с горем. Просто стыд, жгучий стыд, пожирал меня, доставляя мне почти физическое мучение.

"Ты — обманщица, — говорило что-то неумолимо-ясно внутри меня, — невольная обманщица перед этим человеком. Автор "Сна девушки" оказывается ничем! А в меня веровали, от меня ждали многого… Может быть, этот призрак, мираж таланта и остановил на мне исключительно внимание Сергея?"

И не будучи в силах сдерживаться больше, я разрыдалась навзрыд, высказывая ему сквозь слезы угнетавшую меня мысль.

Мой муж не дал мне договорить, крепко обнял меня, прижал к себе.

— Моя милая, милая, маленькая Наташа, успокойся, ради Бога, не мучь себя! Если бы ты даже и не написала ни строчки, я любил бы тебя не меньше от этого! Пойми, Наташа, не таланта я искал в тебе, а твою душу, твою добрую, чуткую душу, такую нежную, кроткую, славную. Ее-то я и угадал в тебе с первой встречи, к ней-то я и привязался. И не напиши ты твоего "Сна девушки", результат был бы один и тот же. Только "Сон девушки" помог мне увидеть то, что так бы не пришлось увидеть. Вот и все. Конечно, было приятно, если бы ты работала так же, как и я, но и без этого у нас много других интересов с тобою. Не так ли, Наташа, родная моя?

О, эти слова! Эти глаза, глядевшие на меня с такой неизъяснимой нежностью!

И после этого воображать себя несчастной! Нет! Нет!

Слезы высохли сразу на моих ресницах, сомнения исчезли, и снова огромное счастье волной разлилось в моей груди. 

VII

Колокол гудел великопостным призывным звоном, когда я подходила к насиловской церкви. Несколько монашенок из ближайшего монастыря расступились на паперти, давая мне дорогу. Я прошла в мой любимый уголок между большим образом Николая Чудотворца и запасным аналоем. Мне приготовляли всегда стул и коврик на самом почетном месте церкви, но я никогда не стояла там, а забивалась в этот дальний угол по соседству с серыми армяками и поддевками, пахнувшими сапогами, постным маслом и луком.

Сергей накануне еще уехал в Курск, чтобы получить запоздалый транспорт книг.

— Сделай мне выборки, пожалуйста, Наташа, — просил меня теперь часто мой муж, и я делала выборки с большой аккуратностью, желая ему быть полезной и заслужить его одобрение.

Ах, как это было приятно — совместно трудиться таким образом! И я целиком отдавалась этой работе, забыв прежние тщеславные мечты о создании нового произведения, могущего дать мне громкую славу.

Сергей трудился теперь над большим историческим очерком, который хотел в "первую голову", как он сам выражался, пустить на страницах своего журнала. И я ревностно помогала ему в этом, роясь в матерьяле и отыскивая ему необходимые данные для повести.

Он должен был вернуться сегодня вечером. Чтобы скоротать сколько-нибудь время до его возвращение, я прошла из церкви, по окончании всенощной, к о. Николаю.

Отец Николай вдовствовал давно. К нему приезжал каждую весну гостить его сын из духовной Академии. Их домик, белый и чистенький, с зеленою крышей, весь окруженный вишневыми и яблочными деревьями, едва прикрытыми узкими полосками талого снега по ветвям, казался издали игрушечным. К нему примыкал двор, по которому, безмятежно наслаждаясь первым дыханием весны, бродили нахохленные от мартовского холодка куры.

Когда я подошла к крыльцу, с верхней ступеньки, очищенной от снега, поднялась девушка одного возраста со мною, чтобы дать мне дорогу.

— Вы к бате? — спросила она меня приятным звучным голоском.

Я обернулась.

Крестьянки Курской губернии так не говорят. Да и лицо девушки мало подходило к простонародному типу, а, между тем, одетая в простую ситцевую юбку, несмотря на ощутительный холод, обернутая с головою большим теплым платком, она казалась крестьянкой.

— Здравствуйте, — просто сказала она, невольно улыбаясь моему пристальному взгляду, и отодвинула немного со лба платок.

Я увидела небрежно причесанную головку, пепельно-белокурую, и два большие синие глаза, до того красивые, что не залюбоваться ими было нельзя. Худенькое личико с высоким, чересчур высоким для женщины лбом смотрело и внимательно, и насмешливо в одно и то же время. Большой капризно очерченный рот и нездоровая кожа лица покрыли впечатление, но все это лицо, несмотря на болезненный его оттенок от тонких трепещущих ноздрей до углов бледного крупного рта, нельзя было не заметить с первого же взгляда.

"Кто она, эта барышня-крестьянка?" — невольно вертелось в моем мозгу, и вдруг внезапная мысль пришла мне на ум.

— Зоя Ильинишна Дмитровская? — сорвалось у меня удивленно и радостно.

— Вы угадали! — дурашливо ответила она, сощурив свои синие глазки. — Позвольте представиться: слушательница высших курсов, сестра вашего уважаемого отца дьякона. От роду имею восемнадцать лет.

— Наталья Водова, — назвалась я.

— Урожденная княжна Горянина, великосветская барышня! — в тон мне произнесла она.

— Кто вам это сказал? — вспыхнула я.

— Сорока на хвосте принесла столь важную новость… — расхохоталась она мне прямо в лицо.

Ее тон обижал меня, но прекращать разговор с ней мне не хотелось: что-то неудержимо влекло меня к этой странной, обаятельной девушке. Она точно догадалась о двойственном впечатлении, произведенном ею на меня, потому что сказала совершенно в ином тоне:

— Вы не обижайтесь. Я ведь шалая, так все меня и знают за шалую, и никто не смеет обижаться!

Слова срывались у нее беспечно, по-детски весело, а заалевшееся лицо и смеющиеся глаза, поглядывающие на меня снизу вверх исподлобья, делали ее прелестной. Что-то кошачье проглядывало во всей ее фигуре, тоненькой и гибкой, как у подростка. Меня невольно тянуло поцеловать это оригинальное, милое личико, где мешались и боролись два выражения, не уступая ни на йоту друг другу: одно заискивающее, робкое, чистое, как у ребенка, другое вызывающее и насмешливое.

— Ну, что вы на меня уставились? — неожиданно рассмеялась Зоя, видя, как я приковалась к ней неотступным взглядом. — Садитесь-ка рядком да будем батю ждать из церкви. Вдвоем веселее, — и, заметив мою нерешительность, она добавила насмешливо, — или боитесь шубку запачкать?

Я сконфузилась. Действительно, мое щегольское, модное соболье пальто мало подходило к деревенской обстановке. Но я не хотела упасть во мнении моей новой знакомой и храбро опустилась на мокрые ступеньки крыльца.

— Браво, браво! — все еще не покидая своего насмешливого тона, воскликнула Зоя, — и вы по-простецки, по-нашему, поступать умеете… Знаете, — помолчав немного и пристально поглядывая на меня, сказала она, — а ведь я вас совсем иною себе представляла.

— Какою же, позвольте вас спросить? — стараясь подделаться под ее шутливый тон, спросила я.

— Совсем иною, серьезно! "Княжна, думаю себе, ну, значит, индюшка: напыщенная, важная, сытая…"

— Да ведь я и не голодная! — улыбнулась я.

И мы обе расхохотались…

— Что вы смотрите так? — смутилась я, заметив ее пристальный, обращенный на меня взгляд. — Я — такая дурнушка, неприятно смотреть на меня!

— Дело вкуса… По-моему, нет. У вас славное, одухотворенное личико. Умное и доброе. Что же вам нужно больше?! Но смолкнем, вон сюда идет о. Николай и его сын Игнаша. Здравствуйте, батя! Игнаша, здравствуйте! Спешите гостей принимать! — неожиданно крикнула Зоя весело и звонко, и ее голосок далеко разнесся по слободке.