Душа Пандоры

Глаза Цирцеи заблестели. Она ждала этот вопрос.

— Я назвала его Кносский лабиринт.

— Т-тот самый? С Минотавром в конце?

— Минотавра убил Тесей, — посмеиваясь над ее дрогнувшим голосом, заметила Цирцея. — И блуждать мы будем по лабиринтам твоей памяти.

Запузырившееся зелье перекочевало в тонкостенный стеклянный флакон.

— Готова?

К изумлению Цирцеи, Деми покачала головой.

— Я не выпью зелье.

— Какого… — Никиас мгновенно начал закипать.

Деми взглянула ему в глаза.

— Пока ты не примешь помощь Цирцеи.

Может, она и не имела права выдвигать Никиасу ультиматум, но… Вряд ли его неприязнь к ней сможет посоперничать с той чистой ненавистью, что он испытывал к Деми в самом начале их знакомства. А если и так… Не маленькая, как-нибудь переживет.

— Ты смеешь ставить мне условия? — прошипел Никиас. — Отказываться от ритуала, зная, что стоит на кону?

Именно это знание и дало Деми решимость. Он слишком ценил воспоминания, запертые внутри ее души. Слишком отчаянно в них верил. Потому он, пусть и будет ненавидеть ее потом — за то, что манипулировала им, — сделает так, как она хочет.

Может, каждый из них сейчас думает, будто Деми пошла на такой шаг из любопытства. Что желанием помочь прикрывала жажду выведать его тайну. Пускай думают. Правда объемнее, шире, и сопряжена с ощущением, что она поступает верно… пусть Никиас в корне не согласен.

Они смотрели в глаза друг другу добрые несколько минут. Мир застыл вокруг них, подернулся льдом. Цирцея и Ариадна при всей своей значимости на время стали лишь статичными фигурами. На сцене царили Никиас и Деми.

Чутье подсказывало — он мог все же отказаться, прекрасно зная, что от ритуала Цирцеи не посмеет отказаться она. Понимая, что для нее это так же важно, как и для остальных. Нет. Все-таки важнее.

Но там, под черной тканью и полумаской, скрывались изъяны. Те, что даже время не смогло залатать.

— Хорошо, — стеклянным голосом сказал Никиас.

Ариадна выдохнула. Цирцея едва заметно улыбнулась.

— Ты сильна, знаю, — сказал он колдунье. Его взгляд больше не колол острыми иглами лицо Деми. — Ты превратила прекрасную нимфу в чудовище, но способна ли ты превратить монстра в человека?

Цирцея распрямила плечи.

— Сначала я должна знать, что за монстр передо мной.

И тогда Никиас снял маску.

Деми не ожидала этого. Не так скоро. Думала, он даст ей обещание, а свою личину покажет только Цирцее. А ведь там было, что показать.

Больше прежнего взгляд приковывала проявившаяся в лице Никиаса дуальность: одна сторона ласкает глаз совершенными чертами, другая отмечена пугающим уродством, и никаким иным словом увиденное не назвать. Правую сторону лица Никиаса испещрили трещины, словно он был расколовшейся от удара вазой или камнекожей ореидой, исполосованной мечом, освященным божественной силой. Откуда-то изнутри, будто из самого сердца или очерненной отчего-то души пробивалась тьма.

Стоило только маске слететь, тьма через трещины на коже тут же ринулась на свободу. Жадная, ищущая что-то. Что-то теплое, что-то дышащее, что-то… живое. Никиас яростно мотнул головой, и сотканный в щупальце шлейф тьмы втянулся внутрь, спрятался под его кожей.

Став свидетелем чужого изъяна, непросто сохранить лицо, скрыть, насколько увиденное ужасает, насколько — невольно, ведь люди слабы — притягивает взгляд. Деми это, кажется, не удалось. На лице Цирцеи же не дрогнул ни единый мускул. Она приблизилась к Никиасу, ничуть не страшась тьмы, что лилась наружу из прорех.

— С каждым годом трещин все больше, они все глубже, а тьма во мне, что рвется наружу, все голодней. Пока я еще способен контролировать эту неутолимую жажду. Пока. Но она опасна. Я опасен для окружающих меня людей.

— Как это случилось? — тоном человека, что не привык оставлять нераскрытыми тайны, спросила Цирцея.

Никиас снова мотнул головой. Не скажу.

Они у той черты, за которой его откровенности наступал предел. Этот секрет был куда более личным, чем тьма, заполняющая трещины, тьма, которую он всю свою жизнь прятал от посторонних глаз.

— Мне нужно знать, что это за колдовство, — вкрадчиво сказала Цирцея. — Чтобы попытаться его обуздать.

— Я не знаю, — сжав руки в кулаки, процедил Никиас. — Не знаю.

Не страшно — главное уже сделано. Колдунья вцепится в возможность помочь ему, как собака — в кость. Цирцея была жадной до магии, до всего колдовского, что было ей еще неизвестно. И все неизвестное, дикое, неукротимое она стремилась подчинить.

Деми слабо улыбнулась. Незаметно для самой себя она выбрала себе пример для подражания. Почти кумира, человека — полубога, — на которого хотела бы равняться. Какой для Ариадны была Мнемозина.

Никиас приложил полумаску чудовищного змея Пифона к щеке, и та, подвластная неким чарам, впилась в кожу, слилась с его лицом. Деми развернулась к Цирцее.

— Я готова к ритуалу. Давайте начинать.

[1] Ореады (от греч. horos — гора) — в греческой мифологии нимфы гор. Могли называться также по горам, где они обитали — Киферонидами, Пелиадами и т. д.

[2] Нереиды (др. — греч. ) — морские нимфы, дочерьми Нерея, старца моря, и океаниды Дориды. Богини богатой щедрости моря и защитницы моряков и рыбаков.

Глава двадцатая. Кносский лабиринт

Деми поймала себя на мысли, что завидует людям, которые за маской твердокаменной решимости ловко прячут страх. Для Цирцеи она — словно открытая книга, и даже Ариадна с легкостью ее раскусила. Подошла поближе, сказала тихо, чтобы остальные не услышали:

— Все будет хорошо.

Волнение казалось клубком холодных змей, что шевелились в желудке, вызывая изжогу.

— Просто… Если ритуал сработает — а я верю в силу Цирцеи, то я вспомню все. Все, даже самую первую мою жизнь. Вспомню, как открывала проклятый пифос, вспомню, как убегала из Алой Эллады в ужасе от содеянного. И снова саму себя возненавижу.

Ариадна коснулась ее руки.

— Я знаю, что говорю банальности, и все же… Люди порой совершают ошибки, и многие их даже не признают. Ты не только признала — ты делаешь все, чтобы это исправить. И знаешь… меня это восхищает.

— Я? — поразилась Деми. — Тебя восхищаю я?

Ариадна тихо рассмеялась — журчащий среди камней ручеек.

— Ты никогда не сдаешься. Когда тебе сказали, что ты открыла пифос, ты решила отыскать его, чтобы освободить томящуюся внутри надежду. Знаю, все от тебя этого ждали. Однако сама ты имела полное право желать лишь того, чтобы тебя оставили в покое. Когда сказали, что внутри тебя нет божественной искры, ты вознамерилась стать колдуньей. Когда стало ясно, что вместо божественного благословения тебя наградили проклятием, ты решила, невзирая на гордость, просить милости у богов.