Два часа до конца света

— Постой! Есть ещё кое-что. Так как я не присутствовал на опытах лично, — я всё-таки, специалист по содержанию, а не исследователь, — не знаю, как, но всё, что ты напишешь потом появится в виде обычного бумажного текста. Не уверен, что могу предугадать, как это будет происходить, но для меня важно, чтобы ты упомянул мою просьбу к Фонду, так как этот текст, рано или поздно, обязательно попадёт в руки к руководству.

— Чего ты хочешь?

— Мне нужно, чтобы они принесли в эту комнату одну вещь…

В качестве убежища Евгений выбрал кабинет бухгалтера — крохотное помещение без окон, с одним столом и шкафчиком, набитым папками с документами. Без лишних сантиментов, Стацкий выволок за порог грузное тело сотрудника, с ностальгией вспоминая те моменты, когда он мечтал затушить о его большой нос сигарету в отместку за высокомерие и заносчивость. Наверное, счетовода втайне не устраивало, что его уровень допуска на порядок ниже, чем у сотрудника, младше его в два раза. Так или иначе, наткнувшись на его труп, Евгений не испытал ни малейшего сожаления. После очистки кабинета, Стацкий, спотыкаясь о тела коллег, притащил сорока пяти килограммовый камень формы параллелепипеда. Из его недр непрерывно сочилась ртуть через многочисленные трещины.

«Не думаю, что успею за два часа отравиться парами этой дряни», — подумал он, устанавливая Камень в центре комнаты.

После этого он спустился на склад, где воспользовался украденным у руководителя Зоны ключом, чтобы добраться до «Печатной Машинки». Затем принёс цилиндрические «Замыкатели», установил их в соответствии с полученными инструкциями, и запер дверь. Устроившись поудобнее за аппаратом, он привычным движением достал из кармана брюк пачку с надписью «Курение убивает».

«Наполовину пустая, или наполовину полная?» — Насмешливо подумал он, насчитав десять штук.

Зажав во рту одну из сигарет, он положил пачку на стол, зубами разгрызая ароматизирующую капсулу внутри фильтра. Сорвав с папки пломбу, он быстро пробежал глазами по документу, озаглавленному как «Объект SCP-6352-RU "Печатная машинка"», и вдруг, неожиданно для самого себя, начал писать.

Шестого июня, в половине первого часа дня, тучный бухгалтер Фонда, сытно пообедав, вернулся в свой кабинет и обнаружил в нём невероятный беспорядок. Сотни бумажных листов были раскиданы по всему пространству кабинета. На столе не было ничего кроме единственной крепко опломбированной папки с грифом «Совершенно секретно» и старой поломанной печатной машинки. Тело, принадлежавшее когда-то Евгению Стацкому, обернулось грудой бумаги с отпечатанным на них текстом в тот же миг, когда была поставлена последняя точка. Пришедший на суматоху, изрядно взволнованный, руководитель Зоны 112 Денис Одинцов торопливо собрал листы, упаковал в папку и пометив её номером восемь, унёс к себе в кабинет для дальнейшего изучения.

В тысяче километров от этого места, молодой преподаватель физики Евгений Стацкий, числившийся при Московском Государственном Университете, вышел на перерыв после очередной лекции, на которой горячо обсуждал со студентами теорию относительности и яростно отрицал возможность существования параллельных вселенных. Устроившись на лавочке, он вынул из кармана брюк пачку сигарет.

«Десять штук. — Подсчитал Стацкий. — Наполовину пустая, или наполовину полная?»

Глава I. В чёрном доме, на чёрной улице

«Я тебе сказку расскажу. Была на свете одна тётя. И у неё не было детей и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва долго плакала, а потом стала злая.» — М. Булгаков, "Мастер и Маргарита".

9 июня 2019, 00:37

Нарушая ночную тишину, старый советский лифт пришёл в движение. Скрип тросов доносился сквозь щель между двумя ставнями, обшитых листами железа. Лифт исправно работал почти шестьдесят лет, перевозя вверх и вниз пассажиров разного сорта: безработных гуляк, спившихся матерей, пенсионеров, забытых собственными детьми, и прочих безразличных к этому миру людей. Облезлый дощатый пол, от которого воняло кошачьей мочой и стены, с облупившейся тёмно-зелёной краской, усеянные оскорбительными надписями, — наша история начинается именно в таком месте, забытом и ненужном, как и населяющие его призраки в виде наркоманов и пьяниц, которым просто забыли сказать, что их больше нет на этом свете. Тусклая лампочка старого образца могла осветить лишь первые несколько метров коридора, который располагался на двенадцатом этаже, — именно сюда направлялся пассажир-полуночник, вызвавший лифт.

Таким образом, когда часы показали половину второго ночи, а на улице грянул гром, сопровождавший июньскую грозу, лифт наконец остановился. Эхо раскрывающихся ставней прокатилось по коридору. В тесной кабинке, рассчитанной на вес троих с половиной пропоиц, стояла девушка весьма потасканного вида. С первого взгляда можно было даже подумать, что она является частью этого гниющего здания; что босые ноги шагали по полам самых мерзких притонов; что облезлый коричневый свитер и длинная грязно-зеленая юбка, с которых ручьём стекала вода, были найдены на помойке; что мертвенно-бледная кожа, почерневшая вокруг глаз, на протяжении двадцати девяти лет жизни, знала лишь инъекции низкосортного опиума; что растрёпанные и красные от крови волосы, не мылись уже лет десять; что имя «Вера» было взято с дверцы туалетной кабинки, рядом со словом «шлюха».

Вера

От лифта до квартиры было около пяти шагов, но ногам мешал выпирающий из под юбки, кусок дерева, проходящий сквозь левый коленный сустав. Тонкие пальцы, прижимали ткань свитера к дыре в животе: несколько петель кишечника грозили вывалиться из чрева при каждом вдохе.

Когда Вера сделала шаг, чтобы выйти из лифта, створки с шумом сомкнулись, зажав полумёртвое тело. Несколько матерных слов сорвались с разбитых губ. Как правило, двери элеватора открываются сами, едва ощутив препятствие, но этот лифт был слишком стар, чтобы отвлекаться на глупости, вроде тощих женщин из неблагополучных районов. Поэтому Вере пришлось напрячь остатки сил, чтобы выскочить из железных объятий, что сыграло с ней злую шутку: едва вторая половина тела оказалось на свободе, девушка стала падать, так как правая нога с хрустом согнулась назад в районе колена. Раздался сдавленный крик, и тонкие ручки хаотично затрепетали, разрезая воздух в попытке восстановить равновесие. Сжатые с силой капкана челюсти выдавливали из дёсен кровь. Вера могла быть мёртвой клинически: сердце не билось уже час, зрачки не реагировали на свет, но электрические импульсы в теле были активны как никогда. Рождаясь в мозгу, вопреки всем законам, они заставляли мышцы сокращаться снова и снова, унося в мозг то единственное, что могло поступить из обескровленных конечностей, — боль.

Бесформенный кусок мяса, в котором можно было узнать остатки посаженной печени, с противным хлюпаньем вывалился из нутра девушки, а кишки повисли будто сопли. Вцепившись в стену, Вера застыла в позе изуродованной балерины, которую внезапно подключили к электрической цепи.

Отдышавшись, девушка вытянула руку в направлении одной из квартир и щёлкнула пальцами. Штифты замка плавно сдвинулись со своих мест, дверь открылась. Вера, поскальзываясь на собственных органах, ковыляла дальше.

Как и подобает домам, построенным на сдачу от глобального попила денег, планировка квартир была устроена самым экономичным образом. Входная дверь вела в комнату, совмещавшую в себе и кухню, и гостиную, и прихожую. Стены были покрыты пожелтевшими от времени обоями с текстурой в виде цветов красного мака, навсегда впитавших в себя смрад сигаретного дыма. Освещалась комната единственной лампочкой, что висела на поводке из провода. У стены стоял диван, настолько старый, что пружины, извивающиеся внутри, имели свойство скрипеть вне зависимости от того, есть люди комнате или нет. Сложно было представить более неудобное место для сна, если не брать в расчёт кровать в соседней комнате. У противоположной стены, в левом углу, стоял отключенный от сети холодильник, где лежали две бутылки самого дешёвого портвейна, купленного в ближайшем алко-маркете. Венчал его постоянно работающий маленький телевизор с антеннами-рожками, вещавший в чёрно-белом формате. Справа от холодильника чернело окно, одетое в деревянную раму с паутиной по углам. Чуть дальше стояла широкая кухонная тумба. Раковина и, покрытая сажей, газовая плита стояли в правом углу. Над раковиной висела антресоль, служившая для хранения чистой посуды и удара головой во время готовки.

В центре комнаты, стоял круглый столик, за которым сидел мальчик семнадцати лет, одетый в майку розового цвета с нелепым принтом и разводами засохшей крови. Ноги, время от времени пинающие под столом мяукающий комок шерсти, были обтянуты рваными джинсами, по неосторожности прожжённые в двух местах. Сгорбившись над столом, он тушил сигареты о правое запястье, время от времени мотая головой, чтобы смахнуть сальную чёлку светло-русого цвета, что падала на верхнюю часть лица.

Сквозь пыльные стёкла очков красные от недосыпа глаза смотрели, как дешёвые сигареты одна за другой прожигают кожу насквозь. Рука дрожала, зубы, закованные в брекеты, скрипели, но мальчик снова и снова повторял экзекуцию.

От него воняло. Майка, джинсы и даже волосы — всё насквозь пропиталось смесью ароматов табака, жира и засохшей крови. Зачем мыться и стирать вещи, если ты уже неделю не выходишь из дома?

Константин

Вдруг дверь, ведущая в общий коридор, самопроизвольно открылась. Спустя секунду, в квартиру ввалилась двоюродная сестра его матери. Опустив изуродованную руку, Костя наблюдал, как, пройдя до середины комнаты на сломанных ногах, Вера остановилась, качаясь, словно узник Бухенвальда на ветру. Глядя на неё, чёрный кот, осторожно вылезал из под стола. Дверь, всё так же движимая чей-то волей, захлопнулась, и Вера, согнувшись пополам, извергла наружу содержимое желудка, заставив Барсика в ужасе забиться под диван. Когда поток нечистот иссяк, она вытерла губы рукавом кофты и тут же рухнула на пол, словно мешок с картошкой. Электрические сигналы, бегающие молниями от нейрона к нейрону, наконец погасли.