Два Гавроша
Шрифт:
— Я…
— «Я»! Кто это «я»?
Никто не ответил.
В решетку просунулась рука. Она казалась прозрачной, целлулоидной. На каменный пол что-то упало. Осторожные, едва уловимые удаляющиеся шаги…
Жаннетта стояла как зачарованная. Губы ее вздрагивали. Кто из мальчиков, спрашивала она себя, отважился на такой смелый поступок? А что это в бумаге? Она быстро нагнулась и задеревеневшими от холода пальцами развернула пакет. Два куска хлеба!
Утром, когда в подвале стало немного светлее, она нашла на полу не замеченную ночью записку, переданную вместе с хлебом. Записка была
4. Доносчик
Днем третий взвод отправился на стрельбище. Проходя мимо карцера, Павлик услышал веселый голос, бойко распевавший французскую песенку:
…У них мундиры синие И сабли на боку. Огонь по линии! Ку-ка-ре-ку!— Вот дура, распелась! — сердито буркнул шедший рядом Бородавка. — Она всегда одну и ту же песню тянет. Думаешь, ей там весело? Как бы не так! С голоду, говорят, всех крыс пожрала, хи-хи-хи!
— Замолчи, пиявка, а то я тебе физиономию расквашу! — погрозил Павлик кулаком и со скрытым торжеством перевел взгляд на Витю Беляева.
Только один Витя знал, что произошло ночью. Жаннетта поет оттого, что сыта, оттого, что приобрела смелого, надежного друга. Но тут же Павлик подумал: «Подвиг какой! Кусок хлеба передал в карцер! Даже минуты не постоял у решетки — побоялся. Трус! В следующий раз передам ей больше хлеба и буду стоять до тех пор, пока Жаннетта сама не скажет: «Уходи, Павлик. Тебя увидят с вышки. Уходи, слышишь?»
Прошел еще день. Ночью, примерно за час до рассвета, Павлик быстро оделся и выбрался в длинный, слабо освещенный коридор. Здесь его охватил невероятный страх. Витя Беляев предупредил, что сегодня дежурит фельдфебель Круппке, который никогда не спит во время дежурства. Он всю ночь бродит по коридорам, заглядывает в комнаты и, как охотничий пес, слышит малейший шорох.
Но вокруг было тихо. Замок спал. Волнение Павлика улеглось, и он спустился на первый этаж. Пробравшись через освещенную синей лампочкой лестничную площадку, он взялся за ручку двери, но тут же застыл на месте. Его напряженный слух уловил отдаленный шепот.
— Вчера он тоже куда-то уходил, босиком. Проснулся, вижу — его нет… — послышался сверху взволнованный пискливый голос.
— Ясно, воробей. Иди спать, — ответил бас.
Павлик замер. Он растерялся: что делать дальше?
Выскочить на улицу? На шум немедленно прибегут часовые. Вернуться назад? Наверху Круппке. А главное — куда девать хлеб, спрятанный за пазухой? Если однорукий обнаружит хлеб, то сразу поймет, кому он предназначен, и тогда Жаннетту совсем замучают.
Круппке бежит вниз по каменным ступеням. Он грохочет тяжелыми сапогами, как подкованная лошадь. Что делать? Что делать? Павлик не находит выхода из положения. Он в капкане. Еще минута — его поймают с поличным. Он
весь сжался, втянул голову в плечи. Никогда ему еще не было так страшно. И вдруг его осенила счастливая мысль. Он овладел собой, поборол страх и, кинувшись вправо по коридору, начал стремительно подниматься по боковой лестнице. Хлеб он зарыл в ящик с песком, стоявший у двери третьего взвода. Не прошло и нескольких секунд, как он уже лежал в постели, натянув на голову одеяло.Заскрипела соседняя койка.
— Павлик! — окликнул его рыжий. — Ты куда ходил?
— В уборную. А что?
— Да так… Круппке заходил. Пьян, черт. На ногах не держится. Спрашивал, где ты. Вот он, кажется, опять сюда лезет…
Однорукий вбежал в комнату, бросился к койке Павлика.
— Ты уже здесь? — заревел он. — Ты куда уходил, а?
— В уборную, господин фельдфебель, — ответил спокойно Павлик. — Объелся…
Круппке сорвал с него одеяла.
— А почему в штанах?
— Холодно… Все время бегаю. Второй день, как…
Однорукий не дал ему договорить. Он рванул его за ногу с такой силой, что Павлик грохнулся на пол.
— Вставай! Иди за мной. Шнеллер!
— Павлик, не бойся. Тебе ничего не будет, — вкрадчиво проговорил Бородавка. И, по обыкновению, не пропуская случая польстить начальству, поспешно добавил по-немецки: — Господин фельдфебель хороший человек.
— Доносчик! — злобно процедил сквозь зубы Павлик и последовал за фельдфебелем.
5. Страшные снимки
Однорукий привел Павлика к себе в комнату. Первое, что бросилось Павлику в глаза, был стол, загроможденный пустыми бутылками, стаканами, заваленный огрызками хлеба, сыра, окурками.
Круппке уселся на низенький диванчик, откинул голову и принялся буравить холодным взглядом свою жертву, поставив ее перед собой по команде «смирно».
— Живот, говоришь, болит? — спросил пьяный с издевкой в голосе.
— Болит. Очень! — плаксивым голосом проговорил Павлик.
— А прошлой ночью куда уходил?
— Вчера еще чаще бегал. В лагере я голодал, а тут…
— Заткни глотку! — гаркнул однорукий, ударив Павлика носком сапога в живот.
Павлик пошатнулся, скорчился от боли.
— Не ори! Пискнешь — пристрелю! — сорвался с места позеленевший от злобы фельдфебель.
Павлик встречал много злых немцев, но такого еще не видел. Глаза у Круппке налились кровью, на тонких губах выступила пена.
— Говори, где шлялся! — Упершись коленом в живот Павлика, эсэсовец своей единственной, но крепкой, как железо, рукой, сжал ему горло. — Бежать задумал, да? Задушу!
Павлик не мог говорить. Он только слабо вертел головой.
В глазах Круппке блеснул злой огонек. Он разжал пальцы и неровными шагами поплелся к кровати. Вытащил большущий кожаный чемодан, открыл его и извлек оттуда кусок толстой веревки.
— Видишь эту штуку? — взмахнул он веревкой перед самым носом Павлика. — Су-ве-нир! — протянул он, отрыгнув. — Су-ве-нир. На этой штуковине я вешал в России комиссаров, большевиков, партизан. Если сейчас же не скажешь, куда уходил, то я и тебя повешу. На такую дрянь, как ты, и пули жалко. Сделаю петельку, покачаешься, а веревка целой останется.