Два рейда

— Ну ты, Васька, подобрал двор — лошадей нэма дэ поставить. Под навесом их так просифонит… — бурчал ездовой Иван Селезнев.

Иван Кузьмич родился и вырос в украинской семье в селе Демьяновке Омской области. Лет сорока, с виду неказистый, с широким добродушным лицом, изрытым оспой. По его же выражению — «на лице черти горох молотили».

Селезнев отличался бережливостью. В его повозке всегда про запас хранились продукты и патроны, которые он берег «ка крайний случай».

Все было бы хорошо, да замучила ездового язва желудка, которую он называл «вязьмой». Мучился он страшно, однако от эвакуации на Большую землю отказался наотрез. «Вот хвашиста прикончим, тоди вылечусь…»

Помню, бывало, сидит у костра скучный такой, насадит на прутик корочку хлеба, засушивает над огнем и сокрушается:

— Замучила оця вязьма желудка. До Карпат она еще не так допекала, а теперь, клятая, жисти не дает…

Зимой он чувствовал себя лучше.

— Отпустила трошки, — радовался Селезнев.

Товарищи любили его, иногда посмеивались над добродушным Кузьмичом, а чаще жалели и старались во всем ему помочь.

Спокойный, даже флегматичный, Иван Кузьмич все делал неторопливо, но по-крестьянски основательно. И на этот раз он долго ходил и по-хозяйски осматривал двор. Рядом с сараем под снегом раскопал бревна, постучал по ним кнутовищем и сказал: «Подойдут». После этого долго шептался со старшиной. Затем ушел и через полчаса вернулся с целым взводом, вооруженным «струментом»: пилами и топорами.

Селезнев, прозванный партизанами «хозяйственным мужиком», преобразился. Забыл и о язве желудка. Он подходил то к одному, то к другому, брал в руки топор и со знанием дела показывал, как надо тесать. Работа закипела вовсю.

Из дома на крыльцо вышла пани Гелена и застыла в изумлении. Что делается? Она так берегла эти бревна, а тут пришли и без всякого спроса забрали. От обиды навернулись слезы. А еще говорят — советские партизаны ничего не берут у жителей!

— День добрый, пани, — первым заметил хозяйку Гриша Ненастьин.

— День добрый, — еле выдавила хозяйка, не отрывая взгляда от бревен.

— Мы тут, этого, как вам объяснить, решили хлев немного подправить, — сказал Селезнев.

Пани ничего не поняла. На выручку Селезневу подоспел Зяблицкий. По долгу службы ему часто приходилось разговаривать с жителями, он кое-как научился объясняться с ними на русско-украинско-польском языке…

— Проше пани, хцемы ремонтовать сарай, шопа — розумете?

Только теперь до нее дошел смысл всего, что делается во дворе.

— О! Бардзо дзенкуе, спа-сибо! — заговорила повеселевшая пани Гелена.

Она поспешила в дом, что-то шепнула дочери. Та побежала в кладовку и принесла что-то завернутое в тряпку. Обе засуетились у плиты. Скоро в комнату, где мы с Клейном и Семченком отдыхали, проник аппетитный запах жареного сала. Хозяйки готовили обед для плотников…

К вечеру вместо старой завалюхи стоял новый добротный сарай. Радости хозяйки не было предела…

Разведчиков, свободных от несения службы, я застал в соседнем доме. После трудов праведных и угощения пани Гелены, они, довольные тем, что сделали хорошее, полезное дело, отдыхали и занимались каждый своим делом: кто чистил автомат, кто брился, а кто просто разлегся на соломе, наваленной на пол, и в который раз перечитывал замусоленные письма, полученные два-три месяца назад. Селезнев, который вообще не мог сидеть без дела, прилаживал заплату к валенку старшины. Маркиданов усадил на стульчик Сашу Гольцова, укутал плащ-палаткой и, орудуя расческой и ножницами, как заправский парикмахер, приводил в порядок его шевелюру. Сережа Рябченков и Павлик Лучинский ждали своей очереди. Остальные нещадно смолили цигарками и вели спокойный разговор о довоенных буднях, о доме.

Настроение разведчиков было самое мирное, беззаботное. Мое появление прервало их безмятежную беседу. Они, утомленные трудом и разомлевшие от обильного угощения, нехотя отрывались от своих немудреных дел и, шелестя соломой и гремя стульями, лениво поднимались. И лишь старшина проворно вскочил, скомандовал «смирно!», составил вместе голые пятки и собрался было доложить, но я упредил его:

— Вольно. Отдыхайте…

Бойцы не заставили себя упрашивать, пододвинули мне свободный стул, а сами заняли прежние места.

В комнате стоял спертый запах едкого табачного дыма, солдатского пота и давно не стиранных портянок.

— Вы хотя бы курить выходили на улицу. Задохнетесь… — упрекнул я разведчиков.

— Мы — народ закаленный, никакие газы не берут, — отозвался Гольцов.

— Не крути головой — ухо отхвачу, — одернул его Маркиданов.

— Ну, ну! Только без этого, — огрызнулся Гольцов, с опаской поглядывая на парикмахера. — Без уха мне никак нельзя. Кому я нужен буду? Ни одна девка не посмотрит…

— Голодной куме — хлеб на уме, — отозвался Селезнев.

— Ты что, против? — поддел Гольцов.

— А что мне о девушках думать? Меня дома ждет законная супруга… детишки, — с гордостью проговорил Иван Кузьмич.

— Хорошо, когда ждет. Моя вот не стала утруждать себя такими заботами, выскочила за какого-то типа, — пожаловался молчавший до сих пор Гришка Махиня.

— Не может быть! — усомнился Маркиданов. — Такого, как ты, ей вовек не найти: здоровяк, красив — такие женщинам нравятся. Это неправда, просто тебя кто-то разыграл…

— В том-то и дело, что правда — сама написала…

— Сама?!

— Вот так номер!

— Да что же она, стерва, окончательно рехнулась? На фронт такое писать!

— Смотри, Кузьмич, чтобы и твоя там не выкинула такой фортель.

— Моя — женщина сурьезная, не как у некоторых — вертихвостки, — с достоинством ответил Селезнев…

Многие партизаны установили связь с домом, получали хорошие, теплые письма, полные забот и тревог. Ни одна из жен не жаловалась на трудности, понимала — на фронте труднее, старалась успокоить. Приходили письма и от совсем незнакомых женщин и девушек. Написанные от чистого сердца, они поднимали настроение бойцов, помогали переносить тяготы партизанской жизни. Такие письма читали всем подразделением… А тут, вместо того чтобы поддержать, вселить веру, тебя предает человек, которого ты считал самым близким, самым дорогим. И не только предает, а еще наносит удар в самое чувствительное место: до конца войны еще далеко, годы, дескать, уходят безвозвратно, к тому же неизвестно — останешься ли жив, а тут подвернулся хороший человек; не упускать же случая! Лучше синица в руках, чем журавль в небе… Примерно так писала Грише его бывшая жена.

Понятным было возмущение разведчиков. Письмо жены Шахини наносило душевную травму не только Григорию, но и всем его товарищам, бросало тень на всех женщин. Мужья верили своим женам, но после такого письма нет-нет да и закрадывалось сомнение: а вдруг…

К счастью, подобные письма — исключение. В моей памяти это второе за всю войну. Первый случай произошел в начале 1942 года. Наш полк стоял в обороне на Брянском фронте. Гитлеровцы не давали скучать, все время предпринимали вылазки, атаки накоротке, пытаясь улучшить свои позиции. Во время отражения одной из таких вылазок погиб мой товарищ лейтенант Исаенко — командир пулеметного взвода.

Мы в штабе гадали, как бы поделикатней сообщить жене о его гибели, чтобы смягчить ее горе. Знали, Исаенко любил жену по-настоящему, в левом кармане гимнастерки носил ее карточку, чуть ли не каждый день посылал письма. Парень он был хороший, и мы думали: раз Вася так крепко любит свою Мусю, значит, она стоит того… Пока мы придумывали, как облегчить горе Муси, если это вообще возможно, в адрес Исаенко пришло от жены письмо. Распечатали. С первой же строки от письма повеяло холодом. Она величала мужа по имени и отчеству. А дальше с жестоким равнодушием сообщала: да, она его любила. Но потом поняла — то была не любовь, а простое увлечение. И лишь теперь встретила человека, которого полюбила по-настоящему, на всю жизнь, и только с ним может быть счастливой. В конце и приписочку сделала.: «О дочери не беспокойся. Мой муж относится к ней как к родной…»