Дважды два

Но, наверное, у проводника был другой бог. Имя тому богу — опыт и умение.

Первый отрезок, метров двадцать, Геннадий провел лошадь хорошо, но когда стал ее поворачивать, она вдруг осела на задние ноги и высоко задрала морду; Геннадий буквально в последнее мгновение успел резко дернуть поводья и направить ее в нужную сторону.

Не останавливаясь — отдыхать будет внизу! — он прошел и вторые двадцать метров и вновь поворот, но на этот раз на три четверти круга, так — решил Геннадий — безопаснее, потому что он при этом разворачивал лошадь мордой к горе.

— Хорошо, хорошо! — кричал сверху Буров. — Идем за тобой!

Начала спускаться Вера, ведя в поводу вороного. Это была самая тихая, самая покорная, но в то же время и самая ленивая лошадь в отряде. Вороной еле тащился за Верой; прежде чем поставить ногу, он несколько раз ощупывал копытами землю и, лишь убедившись, что под ногами твердь, ставил ногу.

И сразу же за Верой, решив, видимо, что все идет хорошо, пошла Елена Дмитриевна. Она, наверное, убедила Бурова, что ничего не понимает в лошадях, поэтому вели гнедого они вдвоем: Елена Дмитриевна — впереди, а Буров — сбоку, выше по склону, придерживая сумы и вьюки. Геннадий видел, что первые метры они прошли благополучно; не оглядываясь, разворачивая лошадь то в одну, то в другую сторону, он спустился вниз и лишь тогда взглянул на гору.

Там творилось что-то непонятное. Елена Дмитриевна стояла рядом с гнедым, а Олег Григорьевич, размахивая руками, бегал вокруг вороного, которого держала за поводья Вера. Видно было, как лошадь то приседала на задние ноги, то вскакивала, как суетился Олег Григорьевич, но невозможно было понять, что там делается.

Геннадий, даже не оглянувшись на проводника, полез в гору, но Гмызин спокойно сказал:

— Вернись. Там же мужик. Справятся.

Да, завидное спокойствие было у Трофима Петровича, правда, не всегда обоснованное.

Наконец вороной стронулся с места. Вера справа и чуть выше шла за ним, крепко держа поводья; Буров слева руками поддерживал вьючную суму, которая почему-то съезжала под брюхо лошади.

— Вот, скотина! — выругался проводник. — Подпруга ослабла.

То ли поскользнувшись, то ли обходя камень, Олег Григорьевич на какое-то мгновение оторвал ладони от сумы, которую он поддерживал; съезжая под брюхо вороному, она снялась с крючков седла, упала под ноги лошади; вороной, замотав головой, вырвал поводья из рук Веры; правая сума, которую до этого уравновешивала левая, резко поехала вниз и тоже отцепилась; вороной с седлом на боку, никем не удерживаемый, помчался под гору. Одна сума зацепилась за камень и осталась там, где слетела с лошади, другая подкатилась к ногам Геннадия.

А вороного задержал Мишка. Вовремя же он пришел с охоты! У Геннадия уже было готово сорваться с губ ласковое слово, но он удержался, думая, что по праву отца Мишку отчитает Трофим Петрович. А Гмызин, словно ничего не случилось, сказал:

— Лезь. Помоги девке. Не сведет она.

И Мишка полез в гору. А Буров, помаячив Елене Дмитриевне, начал вслед за Верой спускаться, волоча за собой суму.

Буров продолжал жестикулировать свободной рукой, что-то выговаривая Вере, но что — не слышно было. И лишь когда они оказались почти рядом, Геннадий смог понять их разговор.

— А я вам еще раз говорю, что надо было придержать лошадь всего одну секунду. Одну, понимаете? А вы отпустили!

— Да не отпускала я его. Он сам вырвался!

— Бросьте оправдываться. А если бы лошадь угробили? Да вы знаете, сколько бы мне платить пришлось?! Знаете?!

Они были уже в двух шагах от проводника и Геннадия.

— Не знаю! — Вера остановилась. — А если вы знаете, так и вели бы ее сами. — Она вдруг перешла на крик. — Сами — руки в брюки, а я — лошадь веди…

— Я не могу все сам, — твердо сказал Буров. — Я знаю, что мне делать самому. Я… Я, кажется, не лаборант уже.

— А я вам… Я вам не лошадник! — опять закричала Вера. — Пусть бы Мишка ее вел!

— А он тоже не лошадник. Я его поваром взял. Понятно? Его, а не вас!

— А что сердиться-то? — вступил в разговор проводник. — Лошади целы. Сами живы. Ну, если царапина где какая, так заживет. Чо сердиться-то?

— Царапина, — пробурчал Буров. — Нельзя же быть такой… такой растяпой. Это какая сума? — вдруг спросил Буров, указывая на ту, что лежала у ног Геннадия.

— Эта? Обыкновенная. Брезентовая.

— Хватит дурачиться! Номер какой?

— Ах, номер! — Геннадий перевернул суму, посмотрел. — Номер четыре, товарищ начальник.

— Четыре?! Там же аппарат! Ну-ка!

Развязывая суму, Геннадий сказал:

— Аппарат, между прочим, не на лошади надо возить.

— Ладно, ладно, — миролюбиво согласился Буров и выдернул из рук Геннадия фотоаппарат, осмотрел его, потом открыл футляр. — Ну, так я и знал! Так и знал! Вот, пожалуйста: крышку сорвало. Что теперь делать? Это же надо! Такая халатность.

— Можно? — Геннадий взял аппарат из рук Бурова, осмотрел отошедшую крышку, снял ее совсем, поставил снова и повернул защелки. — Пожалуйста. С вас — четыре двенадцать.

— Что? — недоверчиво посмотрел на него Буров. — И снимать теперь можно?

— Как и раньше. Только не на эту пленку. На незасвеченную. А эту оставьте себе на память о беспечности.

Вера вдруг разрыдалась, закрыла лицо руками и бросилась через кустарник к речке.

— Чо это она? — спросил проводник.

— Нервный шок. Пройдет, — сказал Олег Григорьевич. — Телячьи нежности.

Геннадий пошел вслед за Верой.

Она сидела на камнях, пила из ладоней воду.

— Успокаивать меня пришли? — спросила она.

— Нет, Вера, не умею. А вообще-то успокойся. Все страхи позади. Как говорит Гмызин, руки-ноги целы.

— Вы думаете, я испугалась? — тихо спросила Вера и, не ожидая ответа, сама же сказала: — Нет. Я, наверное, не поняла сразу, что может произойти. Но почему он так на меня кричал? Вы слышали? — Она привела в порядок свою огненную прическу, невесело засмеялась: — Лошади, наверное, моих волос испугались.

— Не может быть, — серьезно заявил Геннадий. — Лошади тоже понимают красоту.

Вера стрельнула в него взглядом, вспыхнула.

— Я не смеюсь, Вера. Только когда ты так… дуешься, ей-богу, не идет тебе. Не надо. Смотри на вещи просто, как сказал товарищ Маяковский. Пойдем! И не расстраивайся. — Ему вдруг по-настоящему стало жаль ее — маленькую, беспомощную, обиженную. — Пойдем, Вера.

Они вышли из кустарника как раз в тот момент, когда Елена Дмитриевна спустилась с горы.

— Ну, вам везет, Елена Дмитриевна, — сказал, пытаясь улыбнуться, Буров. — Без ЧП обошлось.