Двор. Баян и яблоко

— Взять его к себе… — медленно повторил Маркел, расчесывая пятерней бороду. — Об этом, старушка божья, подумать надо. Работников ноне мы не держим — сама знаешь, какое время настало… Да-а, подумать надо.

— Уж подумай, батюшка, надумай как-нибудь! — взывала Ермачиха. — Ноне, как от лесу-то его отрешили, мне с сынком, говорю тебе, чистая беда!

— Та-ак… — протяжно вздохнул Маркел. — Можно, конешно, в помощь его взять… пока, на время: в одном деле будет нам помощником… Только так, старуха. Согласна?

— Согласна, батюшка, согласна. И так ладно, голубчики! — обрадовалась Ермачиха. — Уж только вы его не забижайте, безответного!

— Кто нужен, того не обижают! — пообещал Маркел и, обратившись к снохам, приказал: — Ну-ко… дайте старушке божьей малость того-другого… мучки, маслица, крупки…

— Ох, спасибо тебе, благодетель!.. Век за тебя буду бога молить! — радостно запричитала Ермачиха, семеня вслед за нахмуренными корзунинскими снохами.

Ермачиха скоро убралась восвояси, а Ефимку оставили обедать. Перед тем как сесть за стол, Маркел подозрительно спросил:

— А те, нелюбые, где?

— Платошка опять на лесосеке, дрова заготовляет. — угодливо ответила Прасковья.

— А Маришку я на реку услала половики стирать… она там до ночи провозится, — доложила Матрена.

— Вот и ладно, — одобрил Маркел. — Нечего им, межеумкам, о наших делах слушать да лишнее знать.

Облегченно вздохнув, он приказал:

— Ну садись за стол!

За обедом Маркел сам подкладывал Ефиму лучшие куски жирной баранины, которую по обычаю подсолили к празднику Спаса. Потом Ефимке поднесли полный стакан водки, а дальше и еще. Ермачихин сын, как всегда после выпивки, разошелся и выболтал все, что засело у него в голове. Он клял волостное начальство, и больше всего Степана Баюкова, и Корзунины ему во всем поддакивали.

— Что ему ты, головушка бедная? — жалостливо сочувствовал Маркел. — Он, Баюков-то, нас, хозяев, прижал, совсем прижал… усмирить его надо. Вот и помоги нам Баюкова усмирить!

— И помогу-у! — пьяно ломался Ефимка.

— Нам поможешь — и себе дорогу в лес вобрат проложишь.

— И пр-роложу-у!

— Ты запомни, Ефимушка, этакий Степка храбрится, задирает, пока его не пугнули…

— И пугну-у! И пальну-у!

— Вот и доброе дело сотворишь! — похвалил Маркел. Вдруг он поднялся с места, темнолицый, с нависшими сивыми бровями, со встрепанными буро-седыми волосищами и длинной бородой, косматый, как древняя, обомшелая сосна, которая мертвенно скрипит под буйным и свежим ветром.

— Степка Баюков хочет всех нас совсем со свету сжить! Товарищество какое-то со своей голытьбой выдумал… нас, Корзуниных, в болотину загоняют, а тебя, охотника, из лесу выгоняют…

Маркел страшно выругался и так сжал в кулаки костлявые скрюченные пальцы, будто рвал ими чье-то живое тело. Потом тяжко выдохнул:

— О-ох!.. Вот мы ему смерти желали… да нет: крепок он, дьявол — Степка!.. Еще погодите, большаки… уж ежели он нас с пашни выжил, так он когда-нибудь нас и из дому, со двора нашего сживет… И всех он, он один взбаламутил. А пропади он — все, как овцы без пастуха, разбегутся…

После обеда вконец разомлевшего Ефимку увели в баню, как и в прошлый раз, когда он вымазал дегтем баюковские ворота.

Через несколько минут к дверям бани подошел Маркел, послушал храп Ефимки и, подозвав к себе невесток, спросил:

— Спасова брага хороша удалась?

— Уж так-то, тятенька, удалась, что быка с ног свалит! — похвасталась Матрена.

— Вот как! Молодцы бабы! — похвалил Маркел. — Этой самой бражкой пусть наш гостенек и опохмелится, когда встанет.

— Ежели как по прошлому разу, так он только к ночи проспится, — сказала Прасковья.

— Да и пусть его — к ночи так к ночи… Христос с ним, — благодушно согласился Маркел, а потом сказал ласково: — Вот что еще, сношки дорогие… проведайте-ко, что деется на баюковском дворе — правда ли, что Степка свиней ныне колоть задумал?

Вечером обе снохи выследили: у Баюковых действительно уже закололи двух свиней, туши опалили и стащили в погреб. Матрена, кроме того, видела, как Степан смазывал колеса телеги, проверял сбрую — и, видно по всему, на рассвете собирается ехать на базар в город.

— Вот и ладно. Спасибо, сношеньки, — опять непривычно ласково произнес Маркел.

После ужина свекор приказал снохам:

— Мы с большаками еще посидим, а вы, бабы, лучше ступайте себе подале… Сколь времени к пряже не притрагивались, барыни какие!.. Ну, ступайте, и чтоб я не видал вас!

Снохи послушно пошли в огород и сели за пряжу на банной завалинке. Пряли молча, но беспокойство брало свое, нитка крутилась вяло.

— Это что ж у наших мужиков попритчилось? — наконец прервала молчание Матрена. — Знаешь что? Пойду-ка я послушаю, о чем это они так разговорились. Я тихохонько из кладовушки продух вытащу и все как есть услышу! — и Матрена решительно встала.

Вернулась Матрена, трясясь от страха.

— Слушай-ко, слушай… страсти какие! Наши-то Баюкова… убить… убить хотят… своими ушами слышала! Ефимку-дурака хотят сговорить, чтобы Баюкова из ружья ухлопал… Ой, что и будет…

Прасковья уронила веретешку, побледнела и дрожащей рукой перекрестилась.

— Царица небесная… прости нас грешных… святые угодники, молите бога о нас… не карайте души наши…

Прасковья упала на колени и начала земно кланяться, бормоча про себя молитвы. Потом подняла глаза на бледную, трясущуюся Матрену и осудила:.

— А ты что зря стоишь, пошто не молишься?.. Ох, вижу, не любишь ты богу молиться, Матрена.

— Что ты, что ты! — испугалась Матрена. — Вона, видишь, на коленки падаю… кланяюсь земно.

Матрена, стуча зубами, принялась отбивать поклоны. Наконец обе устали и сели опять за пряжу. Но руки дрожали, нитка не сучилась. Матрена все-таки не вытерпела и зашептала:

— Ну, ты только уразумей, что они удумали-то… страсти-то какие!

Прасковья уже снова мусолила палец, крутила нитку и нашептывала строго:

— Молчи ты… ну… Наше дело женское, подначальное. А с Ефимки-дурака бог спросит… Хоть бы уж только разор нашему двору да нелады эти кончились! Только об этом и дума. Господи-владыко, прости нас, грешных!

Наконец дверь в доме отворилась, и Маркел показался на крыльце, спокойно поглаживая бороду. Заглянув в огород, он спросил:

— А что, бабы, гостенек наш еще не проспался?

Матрена сказала дрожащими губами:

— Нет, тятенька… храпит вовсю.

— Н-ну… Христос с ним!