Дворец пустоты

*

Появление римлянина посеяло тревогу. По странному стечению обстоятельств несколько месяцев спустя буря порвала один из световых экранов. И когда ветер разводил края прорехи, то вдали, за ней можно было видеть бездну. Это предпочитали не замечать. Люди ходили, опустив глаза, стараясь сосредоточиться на каких-нибудь близких вещах. Странное дело, никто и не думал чинить повреждения. Возможно, все смутно понимали, что залатанное небо хуже, чем откровенная дыра.

И тогда Император вспомнил про римского гостя. Жителям Аквелона пришлись не по вкусу его нерушимые каменные дворцы и мраморные статуи. Особенно не понравился дух, который он с собой принес: veni, vidi, vici.[1] Несмотря на солнечные дни, сменившие бурю, в городе ощущалось беспокойство — то ли из-за разорванного экрана, то ли весна в тот год выдалась ранняя и не в меру ласковая. Казалось, будто над всеми нависла опасность. Но откуда она, от кого исходит? В каждом жителе Аквелона разверзлась своя собственная бездна. Сколько можно не замечать этого?

И порешил Император назначить посла и отправить его в Рим, дабы выяснить, правду ли говорил римлянин, а главное — убедиться, что нет в Риме правды и что правда на стороне Аквелона. Но поскольку законы в Аквелоне давно были упразднены, то требовалось придумать способ, как выбрать посла, на коего возложена будет столь ответственная миссия. Кто-то вспомнил, что в незапамятные времена существовал обычай, именуемый Поединком Достойных, и решено было к нему прибегнуть.

*

И вот на заре взмыл в небо императорский воздушный змей. Он состоял из пяти ярусов, пятисот пятидесяти крыльев, парусов и закрылков, а также имел множество флюгеров, клапанов, перегородок, кисточек, вымпелов и флажков. Потребовался ворот, приводимый в движение семью слугами, чтобы запустить этот летающий дворец. Несмотря на свои размеры, он был изящный, легкий и белый, он сверкал и гудел на ветру. Когда обитатели Аквелона увидели эту громаду, они немедленно кинулись запускать собственных воздушных змеев. И взлетело их в небо более четырехсот тысяч, всевозможных размеров: самые маленькие были склеены из перьев синицы, самые большие, запущенные рыбаками в открытом море, оснащены парусами не меньше, чем на арабских парусниках. Были там змеи-женщины с длинными развевающимися волосами — они стонали под порывами ветра. Были кометы, луны, рыбы, жар-птицы, лебеди, чайки, дикие утки, белые орлы, журавли, букеты-веночки с крылышками — эти, сплетаясь вместе, образовывали целые висячие сады. Стояла весна, по небу медленно плыли большие синие облака. Толпа притихла, охваченная головокружением, потерявшись где-то между небом и землей. Всё замерло. Тишина. Слышно было только неспешное, размеренное колебание воздуха. Это ветер играл на струнах натянутых нитей.

К вечеру два змея, изображавшие белых медведей, исчезли в прорехе светового заслона. Их нити оборвались, змеев так и не нашли. Медведи принадлежали двум братьям. Ночные стражи, увидев в этом знак, указали на братьев как на избранных, кому надлежит вступить в Поединок Достойных.

*

Старшему из братьев, Герку, минуло двадцать. Он был высок и крепок. Что-то в нем напоминало ночь. Лиу было семнадцать, он был тонкий и стройный, ростом чуть пониже брата. Казалось, он никак не мог привыкнуть к тому, что у него взрослое тело. Лицо его было подобно раннему утру. Братья походили друг на друга, но не чертами, а чем-то неуловимым, едва приметными движениями, создающими вокруг каждого живого существа особую ауру, которую можно было бы назвать печатью.

Когда выбор был утвержден, братьев разлучили и предписали им затворничество в течение двадцати девяти дней, остававшихся до поединка.

Герку отвели поросшую мхом землянку чуть дальше Бухты Корабельных Обломков, Лиу — тростниковую хижину неподалеку от Пляжа Поганок, что за торфяником.

Там предстояло братьям готовиться к состязанию. Но не физическими упражнениями должны были они заниматься — от них требовался своего рода духовный подвиг, сосредоточенное уединение.

*

Добредя до тростниковой хижины, Лиу сел на пороге. Он не мог прийти в себя после того, что с ним приключилось. Постепенно ему все же удалось обрести спокойствие. Вещи снова стали говорить то, что говорили испокон веков и будут говорить вечно: каждый предмет без устали твердил свой заученный речитатив. Воспоминания и мысли о будущем отступили. Лиу весь был в настоящем, готовый и к восторгу, и к страданию. Чего он ждал? Вечера? Или дождя, близость которого угадывалась в напоенном особой мягкостью воздухе? Или, может, того момента, когда в мире свершится ежевечерняя гигантская метаморфоза и тьма заступит на место света? Мысль, что через двадцать девять дней он должен сразиться с братом, не посещала его — настолько все, что ждало впереди, казалось невероятным, невозможным. Может, он ждал ночную деву? Но, в отличие от своих сверстников, Лиу еще не познал женщины. Вплоть до настоящего дня его манила только даль. Он дважды плавал к айсбергам, видел северное сияние и наблюдал, как в июне вечернее солнце скользит вдоль северной кромки неба, чтобы к утру оказаться на востоке. Побывал он и в Исландии, где во дворце Принца плачут ледяные статуи. А когда вернулся из этого путешествия, заметил на террасе кафе молодую женщину и улыбнулся ей. Она ответила трепетом ресниц. Согласно обычаю — вернее, в соответствии с правилами хорошего тона, — Лиу должен был подойти и коснуться ее губ поцелуем. Но он не посмел. В Аквелоне, надо заметить, не принято было оставлять без внимания призывный взгляд. Полагалось по крайней мере встретиться, обменяться несколькими словами или просто позволить дыханиям слиться. И только после этого, если взаимное притяжение не звало дальше, можно было разойтись, не коснувшись друг друга. Но немыслимо было удалиться, не ответив на нежный зов. Лиу же отвернулся и пошел прочь. Молодая женщина — а это была Альтена — вскочила. С ней такое случилось впервые: чтобы мужчина оскорбил ее пренебрежением! Она отправилась его искать, бродила много часов, да так и не нашла.

Охваченная негодованием, она бросилась к Герку, чтобы на нем выместить обиду, нанесенную прекрасным юношей. Она принялась корить Герка за то, что он с ней слишком ласков и нежен. Надоели ей идиллии при лунном свете! Удивился Герк, но остался невозмутим, и тогда она разразилась упреками и грубыми оскорблениями, на которые женщины такие мастерицы. Альтена кричала, что в любви он подобен моллюску, что у него клейкие губы, что он слюняв, как верблюд, и она отказывается ложиться с ним в постель.

Герк ударил ее, они упали. Альтена кусалась и царапалась. Вдруг ярость ее сменилась слезами, а укусы — поцелуями, и она стала умиленно просить прощения. Они поклялись друг другу никогда больше не ссориться и очень смеялись над моллюском и верблюдом. И тогда они придумали слово верность, доселе неведомое в Аквелоне. Альтена заявила, что выцарапает Герку глаза, если только он засмотрится на другую женщину, и ему это необыкновенно понравилось. Обоим казалось, что они придумали рай.

Каждый день, ближе к вечеру, Альтена приходила теперь на террасу кафе, где увидела прекрасного незнакомца. Но Лиу не появлялся. И всякий раз обиду она вымещала на Герке. Ссоры их делались все яростней, примирения — все сладостней.

*

С первых же дней затворничества в замшелой землянке Герка охватило смятение — так бывает со всеми, кто снедаем беспокойством: внимание его перескакивало с одного предмета на другой, пока наконец не остановилось на чудовищном по своей жестокости видении. Герк думал о Поединке Достойных. Он видел, как наносит Лиу смертельный удар. Эта сцена рисовалась ему с устрашающей четкостью. Вот Лиу стоит по плечи в воде, он не верит, что смерть пришла от руки брата. Часть лица у него снесена, губы разорваны. Герку представлялось, как он добивает брата последним ударом… Затем все начиналось сначала, и всякий раз Герк испытывал ужас от того, что делает, и боль, как если бы сам получал страшный удар. Потом вдруг беспокойство его обратилось на Альтену, и ему смертельно захотелось ее видеть. Кровь застучала у него в висках, вены налились кровью — вот-вот лопнут. Герк вскочил, хотел было идти ее искать. Но вокруг — никого. Побережье пустынно. Он вдруг понял, что совершенно один. Он осознал, что страдает. Если ночью Альтена не придет, он убьет ее, подумалось ему.

Герк еще не знал, что в самом потаенном уголке самого себя, в уголке, который можно назвать комнатой Синей Бороды, за дверцей, замкнутой на ключ, в темноте стенного шкафа прибит железный крюк, ожидающий того, кто на нем повесится.

*

Поединок Достойных был своего рода ордалией,[2] забытой на протяжении многих веков. Когда ночные стражи предложили возродить эту традицию, всем пришел на память легендарный бой между Руртруксом и Вальдо.[3]

Удивительно, что в такой стране, как Аквелон, где нравы отличались небывалой мягкостью, решили возобновить жестокий обычай. Возможно, Император полагал, что его подданные пресытились любовью и полуулыбками и в тайне жаждут кровопролития. Он заблуждался. Сам того не желая, он запустил механизм страха и жестокости.

*

Как это ни странно, в Испании Поединок Достойных был в ходу вплоть до XIX века. Свидетельства тому можно найти в музее Прадо. На одной из картин Гойи он представлен во всей своей свирепой жестокости: двое мужчин, вкопанных по колено в песок, наносят друг другу удары дубинами. Убежать с поля боя невозможно: пока один будет вытягивать ноги из песка, другой снесет ему голову.

В Аквелоне Поединок Достойных издревле проходил на песчаной отмели посреди Устья. Противники — вернее, герои — приплывали сюда на лодке в часы отлива, когда отмель обнажалась. Они зарывали себя в песок по колено, разделенные пространством в длину руки. На поединок отводилось шесть часов — пока вода прибывает. Дрались дубинами. Без свидетелей, без ненависти, без пощады. Когда наступал прилив, вода поднималась воинам до плеч, но обычно к этому времени один из двух уже был сокрушен смертельным ударом либо, потеряв сознание, захлебывался. Тот, что оставался в живых, должен был ждать шесть часов, пока вода схлынет, чтобы высвободить ноги из песка. В течение этого времени он пел в память о погибшем протяжный и прекрасный Гимн Достойных. Иногда, если ветер дул с запада, отзвуки этих песен долетали до берегов Аквелона. И толпа, собравшаяся на берегу, хором подхватывала долетавшие фразы. Люди ждали долго и напряженно — кто из Достойных окажется победителем? Когда вдали показывалась наконец лодка, толпа встречала ее ликованием и все взгляды устремлялись в небо, туда, где горела вечерняя звезда— чистое, тревожащее душу светило, подобное капле расплавленного зеленого золота. Мы называем ее Звездой пастухов, или Венерой, или еще Веспер. По окончании поединка эта звезда должна была получить новое имя и называться именем победителя.

*

Лиу сидел перед своей хижиной и ждал. Ему казалось, что дневной свет убывает слишком медленно. Три тени — три синие вестницы ночи — долго дремали у подножия трех высоких ив. Теперь они проснулись и начали потихоньку подкрадываться к хижине. Вот коснутся они ног Лиу — и настанет вечер. И тогда, может быть, следуя старинному обычаю, явится дева и проведет с ним ночь. Он ждал этого мига с нетерпением, в котором перемешались радость и сожаление. Если дева в самом деле придет, то он расстанется со своим детством и никогда больше не будет бродить один по берегу моря.

Тени трех ив меж тем все удлинялись. От Лиу их теперь отделяла совсем узкая полоска.

Вот они у ног Лиу.

По направлению к хижине шла молодая женщина. Сомнений быть не могло. Он вскочил и опрокинул скамейку.

Женщина в изумлении остановилась и улыбнулась.

И тут Лиу узнал ее: это была та самая незнакомка, которую он видел на террасе кафе. Лиу залился краской. Он уже любил ее. Не проронив ни слова, оба вошли в хижину.

Они позволили увлечь себя нежному и яростному порыву, отдались на волю течения, как говорили в таких случаях в Аквелоне. Потом Лиу потянул свою подругу к двери.