Двуглавый орел
Шрифт:
— О да, — сказал он на шепелявом немецком с венгерским акцентом. — Тотт, ну да, я мало с ним разговаривал, но вроде его перевели из венгерской саперной части. Насколько я понял, когда-то он был монахом, верите вы в это или нет, а может, и семинаристом в Эстергомском аббатстве. Кажется, его выкинули оттуда, когда застали на монахине на грядке с кабачками. К счастью для него, в ту неделю как раз случились события в Сараево, так что он просто отправился в армию, никто не задавал вопросов. Довольно забавно, как война сказалась на некоторых людях. Я как раз во второй раз пыхтел над аттестатом зрелости, задолжал кучу денег за карточные игры, а еще одна горничная заявила, что у нее будет от меня ребенок.
Глава четвертая
Следующим утром нас с оберлейтенантом Шраффлом разбудил в восемь склянок — прошу прощения, в четыре ноль-ноль — наш денщик Петреску, неграмотный румынский крестьянин из трансильванских деревень близ Клаузенбурга, места рождения моей жены. Нас представили лишь накануне, и глаза его округлились от удивления, когда он увидел меня рядом со Шраффлом.
Я надел синий морской китель, а также серо-зеленые бриджи полевой формы и обмотки, а позже обнаружил, что всего за пару часов он растрепал всей округе, что я — британский офицер, не иначе как сын английского короля, и "герр летнант Шраффл" только что подстрелил меня и держит в плену, дожидаясь выкупа — байка вполне безобидная, как я посчитал, пока на следующей неделе во время вечерней прогулки меня не окружила толпа местных жителей, вооруженных вилами. Они сдали меня деревенскому жандарму, решив, что я пытался удрать.
Мы спешно позавтракали кофе с хлебом и пошли по летному полю к двум нашим аэропланам. Там в бледном свете летнего утра нас уже ждали пилоты (Тотт и капрал-чех по имени Ягудка) и механики. Солнечные лучи еще не показались из-за горной цепи, нависающей над Хайденшафтом с севера и востока. Далекий грохот артиллерии стал громче — в окопах Изонцо начался ежедневный обстрел.
Прошлым вечером на основании разведданных о новой итальянской эскадрилье одноместных аэропланов вблизи Удине решили, что мы полетим вместе с Шраффлом— его аэроплан будет сопровождать наш в пятистах метрах сверху. Наша машина, "Ганза-Бранденбург CI" под номером 26.74, построенная в Штадтлау по лицензии компании "Феникс", именовалась Зоськой — "маленькой Софией" по-польски. "Большой Бранденбургер" считался лучшим австрийским двухместным аэропланом, и это послужило некоторым утешением в первом боевом вылете.
При его возможностях выполнять большинство боевых задач по меньшей мере удовлетворительно, летать на нём было легко— аэроплан чрезвычайно мощный, достаточно устойчивый для хорошей разведсъёмки и в то же время весьма быстрый и манёвренный, что давало по крайней мере шанс выдержать бой при нападении одноместного истребителя. Этим одним из лучших детищ блестящего, хотя и противоречивого конструктора Эрнста Хейнкеля мы были обязаны заводу "Бранденбургер", как и многим другим в имперских и королевских вооружённых силах, вследствие случайных административных решений и полумер; но ещё и благодаря провидению и воображению еврейского финансиста и энтузиаста авиации из Триеста Камилло Кастильоне, который с началом войны в 1914 году решил основную проблему авиапромышленности Австро-Венгрии — точнее, проблему почти полного её отсутствия— попросту росчерком пера выкупив в Германии целый завод вместе с главным конструктором.
Завод "Ганза-Бранденбург" под Берлином производил модели и прототипы, а потом их разрешили выпускать по лицензии
на австро-венгерских фабриках. Система оставляла желать лучшего: австро-венгерская авиация обычно получала только те модели, которые герр Хейнкель не смог продать немецким военно-воздушным силам.Но это все же лучше чем ничего, и "Ганза-Бранденбург CI" стал двухместным аэропланом-разведчиком, который верно служил нам до конца войны, только двигатели ставились помощнее. Как я припоминаю, в начале 30-х годов двадцатого века в чехословацких военно-воздушных силах все еще летала парочка. Машина, которая стояла перед нами в полутьме тем утром в Капровидзе, выглядела крепким, почти квадратным бипланом с любопытно скошенными внутрь распорками между крыльев.
Двигатель "Австро-Даймлер" мощностью сто шестьдесят лошадиных сил и радиатор полностью загораживали обзор пилоту спереди, поэтому Тотту приходилось вытягивать шею и как водителю выглядывать из окна машины.
Мы оба сидели в длинной общей кабине. Для обороны за моей спиной располагался облегченный пулемет Шварцлозе, который можно было по специальным полозьям перемещать вдоль задней полусферы, а для атаки — скажем, если впереди кто-то появится достаточно надолго, чтобы пострелять по нему — у Тотта имелся второй Шварцлозе, уже с водяным охлаждением, установленный на опоре поверх крыла так, чтобы стрелять, не задевая радиатор и пропеллер.
Глядя тем утром на аэроплан, я не был уверен, что вообще стоит тащить с собой второй пулемет. Из-за того, что обзор спереди пилоту закрывал двигатель, прицел состоял лишь из бронзового глазка и мушки, закрепленной где-то в межплоскостных распорках, а сам спусковой механизм (поскольку оружие располагалось намного выше пилота), представлял собой цепочку с грушей на конце, прямо как смыв в общественном туалете.
Что касается фотографирования (что и являлось нашей задачей в то утро), то я не предвидел особых проблем. Накануне я получил инструктаж, в той мере, в какой сочли нужной для офицера-наблюдателя, чтобы он мог управиться с фотоаппаратом для авиаразведки, и больше я уже ничего не мог поделать.
Из армейской фотолаборатории, расположенной в Хайденшафте, к нам в Капровидзу на велосипеде прибыл офицер с целью научить меня обращаться с фотоаппаратурой в полете. Узнав, что я с десяти лет увлекаюсь фотографией, он любезно согласился пропустить вводную часть (свойства световых лучей, преломление, химические свойства фотопластинки и тому подобное) и познакомить меня лишь с самим аппаратом. По его словам, устройство было настолько простым, что им могли пользоваться даже офицеры-кавалеристы.
Камера высотой примерно в метр крепилась объективом вниз, чтобы обозревать землю сквозь небольшое отверстие, расположенное сразу за сиденьем наблюдателя. Камера вмещала тридцать фотопластинок, и мне нужно было лишь дождаться, когда мы будем пролетать над целью ровно, на требуемой высоте и с нужной скоростью, и, работая рычагом, использовать все пластинки. Рычаг приводил в действие затвор и выбрасывал обратным ходом использованную пластинку в специальную коробочку, одновременно заряжая новую.
Задание выглядело просто: нам предписывалось пролететь над Пальмановой ровно в шесть тридцать, затем, держа курс на север, на высоте трех тысяч метров пролететь над железнодорожной веткой Удине со скоростью сто километров в час, делая снимки каждые пять секунд.
Как я позже выяснил, необходимость в подобной точности обуславливалась тем, что итальянцы складировали вдоль железной дороги артиллерийские снаряды, готовясь к ожидаемому со дня на день крупному наступлению под Изонцо.
Офицеры разведотдела из штаба Пятой армии желали узнать точное количество заготавливаемых итальянцами боеприпасов, чтобы понять, по какой части Гёрца готовится удар.