Двуглавый орел

В итоге Вачкар и Айхлер заплатили жизнями за свою человечность, за то, что остановились и подобрали нас. Бесспорно, если бы они не потеряли полчаса на остановку, если бы у меня не было специальных знаний о конструкции миноносцев класса Tb1, а Нехледил не проявил такую решительность — я совершенно уверен, что они бы смылись. Вне зависимости от состояния котлов.

На их трибунале, состоявшемся неделю спустя на борту флагмана "Вирибус Унитис" в гавани Полы, я со всей возможной решительностью просил учесть смягчающие обстоятельства, но это изначально оказалось безнадёжным делом. Мятеж, убийство и дезертирство — преступления, которые в военное время везде караются смертной казнью, и в 1916 году их ждало бы такое же наказание в любой европейской стране.

Самое большее, чего мне удалось добиться — смягчение наказания для второстепенных мятежников, особенно для юного хорватского матроса, отдавшего мне пистолет, он отделался восемнадцатью месяцами. Что касается остальных — двое получили двенадцать лет заключения, из которых отсидели только два благодаря развалу Австрии, а остальных списали на берег и распределили по береговым службам.

Вачкара и Айхлера расстреляли утром 12 декабря у стены военно-морского кладбища Полы, где для них уже подготовили две могилы. Как все остальные моряки в гавани, в это время я стоял навытяжку на палубе и внимательно прислушивался, когда среди черных кипарисов на холме раздались залпы, и вороны с карканьем поднялись со своих насестов в утренний воздух.

Старая Австрия умела устраивать представления, и здесь не жалели никаких усилий, чтобы преподать урок, к чему приводит мятеж. Урок удался, судя по бледным, напряженным лицам матросов, выстроившихся на палубах военных кораблей, стоящих на якоре, когда капитаны зачитывали им вслух свод законов военного времени.

Сначала прозвучал один залп, потом другой — потом третий, более неровный, чем первые два, и наконец беспорядочная трескотня выстрелов. Мне стало плохо: явно произошло что-то ужасное. Меня всегда поражало, как легко потерять жизнь, упав спиной со стула или проглотив вишневую косточку, или (как вроде бы сделала моя польская двоюродная бабка) вывихнуть шею, сильно чихнув, а когда за дело берутся профессионалы, то часто портачат.

Впоследствии я слышал, что Айхлер умер после первого же залпа, но несчастного Вачкара только ранили. Он выкрикнул:

— Вы можете убить нас, но не наши идеи!

Повязка спала с его глаз. Его не убил ни второй залп, ни третий, а у расстрельного взвода стали сдавать нервы. Подошедший офицер попытался сделать coup de grace [42] из пистолета, но произошла осечка, и оружие заклинило. Наконец, Вачкара из сострадания добил городской могильщик — парой метких ударов лопатой. Прежде чем он начал работать на городской муниципалитет, он забивал лошадей на скотобойне и хорошо знал, как это делается.

42

coup de grace (фр.)— завершающий смертельный удар, удар милосердия.

Но, по, крайней мере для меня, история на этом не закончилась. На следующий же день меня вызвали, однако не на собственный трибунал, которого я ожидал, а в императорскую резиденцию, на виллу Вартхольц, неподалеку от Бад-Райхенау. По прибытии меня сопроводили прямо в императорский зал для приёмов. Император слышал о моём участии в подавлении мятежа на борту Tb14 и пожелал встретиться со мной.

Должен сказать, от событий предыдущего дня я испытывал тошноту. Без сомнения, меня поздравят с собачьей преданностью хозяину-императору и вручат какой-то металлический кружок с огрызком ленты в награду за смерть двух моих соотечественников.

Но всё произошло совершенно иначе. Император пожал мне руку, и говорил он самые обычные вещи — спрашивал про семью, о том, как давно я служу, и тому подобное. Потом отослал адъютантов и предложил мне сесть в кресло в своём кабинете.

— Прохазка, — сказал он, — это прискорбное происшествие, и, должно быть, оно очень вас огорчило.

— Позвольте сказать, ваше императорское величество — совсем нет. Я просто исполнял свой долг как офицер Австрийского императорского дома.

— Да, да, мне это известно, это я могу прочесть и в "Армейском вестнике" в любой день. Но мятежи происходят не просто так. Скажите, каковы, по вашему мнению, причины случившегося. И прошу, говорите то, что вы на самом деле думаете, а не те слова, которых, по вашему мнению, от вас ждут. Если люди не могут сказать правду своему императору — тогда мы действительно пропали.

И тогда я сказал ему всё, что думал — и об этом мятеже, и о других, и о недовольстве, которое близко к мятежу, хоть и не попадает в газеты. Я сказал, что в этом виновны не социалисты-агитаторы, не тайные националисты, не агенты Антанты, как твердит восторженная пресса. Нет, причины — в тоске, слишком коротких увольнительных и плохом питании вместе с дисциплинарной системой, может, и пригодной для армии времён Марии-Терезии, с её палочной системой управления, но чудовищно плохо подходящей для управления подразделениями молодых людей, умных и технически грамотных. Пока я говорил, император делал пометки, часто прерывая меня, чтобы задать уточняющие вопросы. Потом он сказал нечто, заставившее меня широко раскрыть глаза от недоверия и удивления.

— Прохазка, вы сказали мне, что думаете. А теперь я скажу вам как одному из моих самых храбрых офицеров, что я думаю обо всем этом. Я думаю, что монархия не переживет еще один год войны; не переживет его в нынешнем виде, даже если завтра наступит мир. Моя главная задача как императора — при помощи переговоров покончить с этой отвратительной бойней, если понадобится — то и без Германии, а потом приступить к осуществлению радикального реформирования нашего государства. Ваши сегодняшние слова лишь подтверждают, что это верное направление. Но прежде чем вы уйдёте, — он взял со стола объёмистую папку, — я хотел бы обсудить с вами ещё кое-что. Когда мы встречались с вами в Хайденшафте в августе, разве мы не говорили, пусть и кратко, об обстоятельствах вашего перехода со службы на подводной лодке в австро-венгерские ВВС?

— Осмелюсь доложить, да, говорили, ваше императорское величество, — ответил я, думая про себя — будь я проклят, он всё-таки не забыл...

— Что ж, я сдержал своё слово и поручил барону Лерхенфельду разобраться в деталях этого дела. В результате его расследования, а также, мне следует добавить, после петиции морских офицеров и вашего прежнего экипажа, я пришёл к заключению, что произошла серьёзная ошибка. Кроме того, с удовольствием сообщаю, что появились новые обстоятельства, заставляющие усомниться, была ли вообще торпедированная вами у Кьоджи той ночью субмарина германским минным заградителем. Я узнал, что в августе у мыса Галлиола села на мель итальянская подлодка, и когда её экипаж взяли в плен, некоторые спрашивали, отправят ли их в тот же лагерь, что и моряков с "Ангильи", которая покинула Венецию ночью 3 июля, и с тех пор о ней ничего не слышали. Короче говоря, Прохазка, я полагаю, что дело германского флота против вас, которое и прежде было шито белыми нитками, теперь полностью лишилось оснований. Скажите, вы хотели бы вернуться на подводный флот или предпочитаете продолжить лётную службу?

Я ответил, что готов служить своему императору и отечеству на земле, на море или в воздухе, но считаю, что мои способности было бы лучше использовать для прежней службы, чем для кружения над конвоями.

— Что ж, отлично. Военно-морское командование сообщило мне, что ваш прежний экипаж с подлодки U13 сейчас оказался на берегу, после навигационной ошибки их капитана. Ну, Прохазка, как насчёт того, чтобы соединиться с ними на борту одной из наших новейших субмарин, которая сейчас комплектуется на морской судоверфи в Поле?

Аудиенция окончилась, мы пожали друг другу руки, и я ушёл, унося с собой чувство, которое и по сей день со мной — что, если бы старый император сделал доброе дело и умер бы, например, в 1906 году, и если бы Франц Фердинанд уже скончался от туберкулёза (это чуть было не случилось в 1893-м), тогда, возможно, с искренним и молодым Карлом в роли императора и короля, а за ним, году эдак в 1950, императором Отто, Австро-Венгерское государство могло бы по-прежнему существовать и сегодня, трансформировавшись из неустойчивой и неуклюжей самодержавной монархии в неустойчивую и неуклюжую конституционную монархию. Да, возможно.