Дым и зеркала

Леди подхватила меня, крепко обняла и сказала, что я очень миленькая, и она так бы меня и съела, прямо в платье и с хвостиками, всю как есть. От нее пахло сладким сухим молоком.

Тогда Дейзидейзи как заревет! И леди опустила меня на землю.

Я кричала и звала единорога, но больше его не видела. Иногда мне казалось, я слышу звук трубы, а иногда я думала, что это просто шумит в ушах.

Потом мы вернулись к нашему столику. А что же там дальше, там, за краем света, спросила я у папы. Ничего, ответил он. Совсем ничего. Поэтому он и называется «край света».

А потом Дейзи вырвало прямо на папины ботинки, и мы их вытирали.

Я села за стол. Мы ели картофельный салат, рецепт я еще раньше написала, попробуйте, правда вкусно, и пили апельсиновый сок, и ели картофельные палочки и яйца, и сандвичи с кресс-салатом. И выпили нашу кока-колу.

Потом мама что-то сказала папе, я не слышала, и он ударил ее по лицу, и она заплакала.

Папа велел мне взять Дейзи и погулять с ней, потому что им надо поговорить.

Я взяла Дейзи и сказала, пойдем, Дейзидейзи, пойдем со мной, звоночек, потому что она тоже плакала, а я уже слишком взрослая, чтобы плакать.

Мне не было слышно, что они говорили. Я смотрела на человека с лицом кошки и старалась понять, правда ли, что он очень-очень медленно движется, и еще я слушала, как в моей голове дудит труба: ту-ру-ру.

Мы сели у камня, и я стала петь для Дейзи ля-ля-ля под звуки трубы в моей голове ту-ру-ру.

Ляляляляляляля.

Ляляля.

Потом мама и папа подошли к нам и сказали, что мы едем домой. Но вечер был и правда очень хороший. Мамины глаза были совсем красные. И у нее был забавный вид, прямо как у леди в телевизоре.

Дейзи сказала уа. Я ей сказала да, это то же самое, что уа. Мы сели обратно в машину.

По дороге домой никто ничего не говорил. А сестренка спала.

На обочине мы видели мертвое животное, которое кто-то сбил машиной. Папа сказал, это белый олень. А я подумала, что это единорог, но мама сказала, единорогов не убивают, а я думаю, она меня снова обманывает, как это делают все взрослые.

Когда мы приехали в Сумерки, я спросила, если рассказать кому-то о своем желании, оно правда уже не сбудется?

О каком желании, спросил папа.

Ну, о том, какое на день рождения загадывают. Когда свечи задувают.

Он сказал, желания никогда не сбываются, независимо от того, говоришь ты о них или нет. Желания, сказал он, разве можно в это верить.

Я спросила маму, и она сказала, что бы твой папа ни говорил, ты его слушай, и сказала это холодным тоном, каким всегда говорит, когда хочет меня отослать, называя при этом полным именем.

Потом я тоже заснула.

А когда мы приехали домой, было утро, и я больше не хочу ехать на край света. И прежде чем выйти из машины, пока мама относила Дейзидейзи в дом, я крепко зажмурила глаза, чтобы совсем ничего не видеть, и пожелала пожелала пожелала. Я пожелала, чтобы мы поехали в Понипарк. Я пожелала, чтобы мы больше никогда никуда не ездили. И я пожелала стать кем-нибудь еще.

Пожелала.

Ветер пустыни

Жил-был старик, кожу которого солнце пустыни сожгло дочерна, И он говорил: молод когда был, штормом его унесло от его каравана, что специи вез, и он шел чрез пески и скалы, шел день и ночь, встречая лишь маленьких ящериц и сурикатов. И на третий день вышел он к городу сплошь из палаток, из шелковых ярких шатров. В самый большой, алого шелка шатер позвала его женщина. Жажду свою он запил охлажденным шербетом, возлежа на подушках, ее же алые губы в бровь его целовали. Танец живота исполняли танцовщицы, лица сокрыты вуалью, глаза словно омуты, пурпур шелков, и в перстнях золотых. Он жадно смотрел, пока слуги еду подносили, все, что угодно душе, — и подавали вино: белое, как шелк, и красное, как грех. Когда изнутри согрело вино все его члены, ударило в голову, резко вскочил он, встал в центре круга, и танцевал, притопывал и кружился, вместе плясали они, а после выбрал красивейшую из танцовщиц, обнял в поцелуе. Но губы вдруг ощутили иссушенный пустыней череп. Тут оказалось, танцуют вокруг скелеты, и он понял: тот странный город — сплошной песок, что с тихим шорохом пересыпается в пальцах, и вздрогнул, уткнувшись в бурнус, и зарыдал, и больше не слышал тех барабанов, что ритм отбивали. Проснувшись, продолжил старик, он обнаружил, что нет перед ним ни яств, ни шатра, ни женщин. Лишь синее небо и солнце, что жгло его кожу. То было давненько. Он выжил, и вот теперь беззубо смеялся, и говорил, что видел потом тот город, те шатры, они колыхались в дымке. Спросил я, может, мираж. Он кивнул. Иль мечта? Он снова кивнул, да, мечта, но мечта не его — пустыни. А потом добавил, что через год примерно, когда наживется, уйдет, уйдет он в тот город на горизонте. Тогда-то, мол, точно уже навсегда там останусь.

Пробуя на вкус

На предплечье у него было тату, маленькое сердечко, синее с красным. А под ним — розовая полоска, след от вытравленого имени.

Он медленно лизал ее левый сосок, а правая рука ласкала ее шею сзади.

— Что-то не так? — спросила она.

Он посмотрел на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя такой вид… Не знаю. Как будто ты сейчас не здесь, — сказала она. — О… как приятно. Мне очень приятно.

Они были в номере гостиницы. В ее номере. Ему было известно, кто она, он узнал ее с первого взгляда, но он не должен был называть ее по имени.

Он приподнял голову, чтобы заглянуть ей в глаза, провел рукой по ее груди. Они оба были по пояс голыми. На ней была шелковая юбка; на нем — голубые джинсы.

— Ну? — спросила она.

Он приблизил губы к ее губам и поцеловал. Языки переплелись. Она вздохнула и отстранилась.

— Тогда в чем дело? Я тебе не нравлюсь?

Он успокаивающе улыбнулся.

— Ну что ты! Я нахожу, что ты великолепна, — сказал он.

И крепко ее обнял. Его рука схватила ее левую грудь и медленно сжала. Она закрыла глаза.

— И что же? — прошептала она. — Что не так?

— Ничего, — сказал он, — все прекрасно. Ты прекрасна. Ты очень красивая.

— Мой бывший муж обычно говорил, что я изжила свою красоту, — сказала она. Тыльной стороной ладони она водила по его зипу, вверх и вниз. Он придвинулся к ней, выгнув спину. — Мне кажется, он прав.

Она знала, что имя, которым он представился, ненастоящее, просто для удобства, а потому не собиралась его никак называть.

Он коснулся ее щеки. Потом вновь вернулся к соску. На этот раз, облизывая сосок, засунул руку ей между ног. Шелк юбки был мягок и податлив, и добравшись до лобка, он медленно на него надавил.

— И все же что-то не так, — сказала она. — Что-то крутится в твоей красивой голове. Ты уверен, что нам не надо поговорить?

— Это глупо, — сказал он. — И я здесь не ради себя. Я здесь ради тебя.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах. Перекатившись, он стянул их и бросил на пол у кровати. На нем были тонкие алые трусы, и эрегированный член сильно натянул материю.

Пока он снимал джинсы, она сняла с себя серьги; искусное серебряное плетение.

Он неожиданно засмеялся.

— О чем это ты? — спросила она.

— Просто вспомнил. Игру на раздевание, — сказал он. — Когда я был мальчишкой лет тринадцати-четырнадцати, мы играли так с соседскими девчонками. Они всегда были увешены всякими побрякушками, сережками, шарфиками и прочей чепухой. И когда проигрывали, снимали, например, одну серьгу. А минут через десять мы были уже голые и сгорали со стыда, а они — при полном параде.

— Тогда зачем же вы с ними играли?

— Надеялись, — сказал он. Он запустил руку под юбку и принялся через белые хлопковые трусики массировать ее большие половые губы. — Надеялись хоть что-нибудь увидеть. Все равно что.