Дыра

В следующую секунду на землю обрушился поток ярких огней, осветивший все вокруг, и тот же трубный голос произнес:

— Осталось 99 лет 364 дня 23 часа 59 минут…

Алла Пугачева потеряла сознание и осела на ступеньки. Сталин целовался с Никитой, Буденный с Боландом, а Дед Мороз чуть не удушил в своих объятиях Снегурочку.

— Люди! Выходите! — кричал распорядитель маскарада Тюдчев. — Ничего не бойтесь! Они дают нам еще сто лет! Целых сто!

— Что это было? — спрашивали люди друг друга, выходя на ступеньки кинотеатра.

— А черт его знает — что! Неважно — что! Главное — сто лет впереди!

Вестибюль совсем опустел, все высыпали на улицу, обнимались и поздравляли друг друга с Новым годом, кто-то уже затеял свалку в снегу, кто-то отобрал у Деда Мороза мешок, в котором ко всеобщей радости оказалось, кроме разноцветных бумажек, кое-что посущественнее, а именно — три бутылки шампанского, как видно, из стратегических запасов.

И никто не обратил внимания на то, что на сцене опустевшего вестибюля все в той же позе остался сидеть столетний дед Костя. В распахнутую настежь дверь врывался холод и залетал снег. Дед Костя сидел неподвижно, глаза его были закрыты, лицо спокойно, седая непокрытая голова свесилась на грудь, в зарослях усов и бороды какое-то время еще клубилось живое облачко дыхания, но скоро и его не стало. Внук Коля кругами бегал в это время по снегу и с криком «За Родину!» рубил его настоящей буденновской саблей. А друг его Санёк, великодушно отдав теплую чапаевскую папаху Алле Пугачевой, у которой сдуло с головы и унесло в неизвестность летнюю широкополую шляпу, теперь держал ее под локоток и увлеченно объяснял, что Новый год, который они только что встретили, это не первый год нового тысячелетия, а последний год тысячелетия старого, потому ничего страшного и не произошло. А все еще впереди.

— Ой, не говорите мне про эти вещи! — хохотала, как сумасшедшая, Алла Пугачева. — Я так переволновалась, что вообще ничего не соображаю!

Гоги-Гоши среди веселящейся компании не было. Люба пошла искать его и нашла в кабинете директора кинотеатра, служившем гримерной для участников маскарада. Когда-то давно при кинотеатре «Космос» были студия бального танца и народный театр. С тех времен в шкафу директорского кабинета сохранились коробки с париками, накладными усами и шляпами, и все это пригодилось теперь для бала-маскарада. Что же касается бальных платьев, то их еще лет пять назад растащили по домам народные артисты, имевшие дочек на выданье. Платьев хватило, правда, всего шестерым невестам, но свадеб с тех пор сыграли в Тихо-Пропащенске только две. Остальные платья еще ждали в шкафах своей очереди.

Гога-Гоша лихорадочно щелкал кнопками старенького директорского телевизора, тот мигал жалким, еле голубым светом и не хотел давать картинку.

— Работает! — обрадовалась Люба. — Надо только антенну повернуть!

— Какую еще антенну? — Гога-Гоша никогда не имел дела с телевизорами старого поколения.

Люба подошла и покрутила туда-сюда стоявшие на телевизоре усики. Появилась прыгающая картинка. Люба взяла антенну и стала пятиться с ней от телевизора. Когда она дошла до двери, картинка перестала прыгать, установилась, но не было звука.

— Стой там! — крикнул Гога-Гоша.

Звук не появлялся. Тогда он махнул рукой, сел и стал жадно смотреть на экран, забыв про Любу, которая оставалась стоять в неудобной позе, держа антенну на вытянутых руках. Показывали новогодний прием в Кремлевском дворце. Гога-Гоша увидел президента, его жену и дочь и еще какого-то незнакомого тщедушного человека, сопровождавшего президентскую семью. Потом в кадре появились и стали рассаживаться, по-видимому, члены правительства, большинство которых были Гоге-Гоше уже не знакомы. Зато он узнал нескольких вечных депутатов Госдумы и двух-трех олигархов, чем-то сильно озабоченных, промелькнул и один хорошо знакомый ему криминальный авторитет в сопровождёнии знаменитой немолодой певицы. Когда все расселись за красиво накрытыми столами, президент встал и беззвучно зашевелил губами, камера показывала то его, то гостей с застывшими на лицах улыбками, и вдруг…

Вдруг Гога-Гоша увидел… себя. Он сидел за Одним из ближайших к президентской семье столов, был одет в черный смокинг и красную бабочку, держал в руке бокал с шампанским и улыбался вместе со всеми. В первый момент Гога-Гоша подумал, что все это ему показалось, и он даже скосил глаза на Любу: как она реагирует. Люба во все глаза смотрела на экран, взгляд ее отражал вместе восторг и удивление.

— Яблочки… апельсинки… тортики какие… — завороженно шептала Люба и была в этот момент похожа на маленькую девочку, которая стоит у витрины закрытого на обед кондитерского магазина и вот-вот заплачет. Гогу-Гошу там, в телевизоре, она то ли не заметила, то ли не узнала.

Тем временем камера отъехала и теперь взяла крупным планом весь зал, залитый огнями, с огромной елкой посередине и множеством гостей, из-за смокингов и вечерних платьев странно похожих друг на друга.

«Что же это? — думал Гога-Гоша. — Что все это значит? Если я там, то кто же тогда здесь? А если я здесь, то кто же…» И как уже было с ним однажды, не успел он додумать свою мысль до конца, как в мозгу его сам собой отозвался ответ: «Это значит, что твое место там занято».

И тут, словно молния сверкнула, — он вспомнил, наконец, свою фамилию.

Но это не имело уже никакого значения.

МАЛЕНЬКИЙ ЭПИЛОГ

В пятом часу утра на середине речки Пропащенки сидели у проруби три мужика с удочками, в одинаковых черных полушубках и шапках-ушанках, натянутых до самых глаз.

— Так я не понял, — сказал один. — Мы сейчас в каком веке живем? Еще в том или уже в этом?

— Вы как хотите, а лично я — еще в этом.

— А я уже в том, в новом! Надоел мне этот XX век — во как!

Третий рыбак молчит и сосредоточенно смотрит в прорубь, где неподвижно стоят три поплавка.

— А ты, Гош, чо молчишь? Скажи чо-нибудь.

— А чо я вам скажу? Вы лучше меня все знаете, — говорит Гога-Гоша.

— Нет, ты скажи, по-твоему, мы в каком веке сейчас живем — еще в том или уже в этом?

— А какая, хрен, разница, — говорит Гога-Гоша. — Света-то все равно нет.

1998 — 1999 гг.