Джокер

Вслух Козодоев проговорил: — Ладно, Василий Фокич, рахмат… С прицепом… Офицерские должности, они на дороге не валяются. Когда отбывать-то в дыру?

Ленинградский фронт, 1942. «Жид Порхатый»

«…Засим, любимая моя, прощаюсь. Береги себя и нашего сына Иоську, целую вас крепко-крепко тысячу раз. Твой муж до могилы Фима».

Ефим Фраерман поставил точку, осторожно подул, хотел было перечитать написанное, но не успел, в дверь постучали:

— Разрешите? Товарищ капитан, вас к комполка, срочно.

— Понял, иду. — Жестом отпустив посыльного, Фраерман вздохнул, бережно сложил письмо и, надев пилотку — лихо, набекрень, — вышел наружу.

Там светило солнышко, пахло сеном, клевером, вольным ветерком. Зато в землянке у комполка было сизо от табачного дыма — наигустейшего, стеной от пола до потолка. Это при том, что ни сам полковник, ни майор-особист не позволяли себе курить. Смолил «Казбек» (да как смолил! Паровоз позавидует…) некий штатский в габардине и толстых роговых очках. То есть без погон было ясно, кто самый главный начальник.

— Разрешите? — Фраерман вошёл, глянул, быстро отдал честь. — Командир первой эскадрильи капитан…

— Знаем, знаем, — перебит штатский и прихлопнул ладонью стопку бумаг. — Ефим Абрамович Фраерман, пятнадцатого года рождения, из семьи служителей культа. Детдом, интернат, комсомол, Осоавиахим, военная авиационная школа… Два ордена, три медали, двадцать восемь побед. [63] Жена Фаина Лазаревна, из интеллигентов, и четырёхлетний сын Иосиф. Так?

63

То есть число сбитых самолётов.

Взгляд из-под роговых очков был пронизывающим, как бурав, и тяжёлым, как молот. Выдержать его было нелегко.

— Так, — не отвёл глаз Фраерман, а сам невольно похолодел. Похоже, дело-то было серьёзно. Очень серьёзно… «Откуда штатский знает про отца? Я ни в каких анкетах о нём не писал…»

— Ну вот и ладно, — одобрил штатский. Молча закурил очередную папиросину и, веско посмотрев на комполка, выпустил колечком дым. — Товарищ полковник, зачитайте приказ.

— Есть. — Тот поднялся, взялся за бумагу, принялся размеренно читать.

Командиру первой эскадрильи 11-го гвардейского ИАПа [64] капитану Фраерману предписывалось сегодня в районе полуночи по сигналу трёх ракет (белой, зелёной и красной) выдвинуться на свободную охоту в квадрат 13-Б и при появлении в этом квадрате какой-либо цели уничтожить её. Любой ценой.

У Фраермана немного отлегло от сердца. Собственно, ничего уж такого особенного, приказ как приказ. Не очень только понятно, к чему подобная помпа, шуршание страниц и люди в габардине, смолящие «Казбек». Отлично знающие то, чего обычный человек знать бы не должен… Как пить дать — не к добру!

64

ИАП — истребительный авиационный полк.

— Распишитесь, — буркнул комполка и мрачно шмыгнул вечно простуженным носом.

Фраерман поставил росчерк, резко вскинул руку к виску:

— Разрешите идти?

«Ну да, из семьи служителя культа. Из семьи, которую именем революции. Шашками. Под самый корень…»

Сука-память сразу отбросила его на четверть века назад. И показала всё в красном цвете. Орущие рты. Кумач на папахах. Дымящиеся пятна на крыльце, потеки, липко тянущиеся по стенам. Лужи, реки, озёра, багровые океаны… И тела отца, матери, братьев и сестёр, равнодушно укрываемые снегом. Словно саваном. Белым на красное, холодным на тёплое. Сука-память. И никак не забыть.

— Нет, вы. капитан, останьтесь, — выпустил косматое кольцо штатский, — а вас, товарищи старшие офицеры, я больше не задерживаю. Свободны… — Он проводил глазами комполка с особистом, кашлянул, помолчал. — В общем, так, капитан, — проговорил он затем. — Задание, которое вам доверено, взято на контроль лично товарищем Кагановичем. Я уполномочен довести, что в случае успешного выполнения звезда Героя Советского Союза вам обеспечена. Плюс повышение в звании до подполковника и назначение на должность командира авиаполка. Вы меня поняли? Вопросы?

Тут он снял очки, и стало видно, что глаза у него как у хищника. Сильного, матёрого, видевшего на своём веку всякое.

Хищник застыл в ожидании, и Фраерман бодро отозвался:

— Вопросов нет, мне всё ясно. Приложу все силы, чтобы оправдать оказанное высокое доверие.

«А в скверную историю, похоже, я вляпался, — безнадёжно подумал он про себя. — Это что же такое у нас нужно сотворить, чтоб тебе дали и звезду, и подполковника, и должность комполка? Какую гадость?..»

В сорок первом он делал по два вылета в день, ходил на своём дохлом «Ишаке» [65] на «Мессеров» в лобовую — и ничего, только сердце норовило выскочить изо рта, а тут… «Что-то уж больно всё сладко, как бы в итоге горького не нахлебаться…»

— Ну, надеюсь, капитан, у вас слова не расходятся с делом. — Штатский надел очки, сунул окурок в банку и важно протянул хваткую короткопалую руку. — Вы уж не разочаруйте меня. И, главное, не разочаруйте товарища Кагановича.

65

«Ишак» — истребитель И-16 конструктора Поликарпова. Отличный для своего времени самолёт, он физически и морально устарел к началу Отечественной войны и проигрывал «Мессерам» — «Мессершмиттам-109» по всем параметрам. Единственным способом одолеть фашиста была атака в лоб, что наши летчики и делали. Немцы психически ломались, отворачивали в сторону и нарывались на пулемётную очередь.

Пальцы у него были на ощупь какие-то неживые, словно шланги охлаждения. Казалось, это не рука человека, а щупальца какой-то машины. Безжалостной, бездумной, бездушной… Но очень здорово исполняющей то, к чему предназначена.

— Сделаю всё, что в моих силах, — отнял ладонь Фраерман и с облегчением вскинул руку к голове. — Разрешите идти? Готовиться к полёту?

— Идите, — кивнул штатский, скривился непонятно отчего, полез в карман и вытащил банку монпансье. — И не забудьте про личный контроль товарища Кагановича!

Легкомысленная жестянка весёлой сине-белой раскраски странно контрастировала с суровой требовательностью голоса. Так и тянет предположить, что в коробочке не конфеты, а яд.

Фраерман развернулся налево кругом и, выходя из землянки на свет, незаметно вытер руку о штаны. «Чтоб ты подавился. Вместе с товарищем твоим, Кагановичем. Сюда бы вас с „худыми“ [66] в вертикаль…» Сплюнул, выругался про себя, вытащил «Первомайский» [67] и, без вкуса закурив, двинулся на край аэродрома. Там, на опушке леса, под прикрытием густых ёлок, была устроена стоянка самолётов его полка. Сейчас она выглядела осиротевшей — вторая и третья эскадрильи находились на задании. И ещё бабушка надвое сказала, все ли к вечеру заполнятся места. На войне, чёрт бы её побрал, как на войне, — скверно.

66

« Худой» —прозвище «Мессершмитта-109», особенно сильного в бою на вертикали.

67

Папиросы, выпускавшиеся Канской табачной фабрикой, в упаковке было 100 штук.